Подопытный

      Место, в котором я оказался, было мне совершенно незнакомо, я не мог сказать даже примерно, где нахожусь относительно административного блока. Ясно было только одно: здесь все было заброшено и покрыто толстым слоем пыли, даже то ужасное отделение, где я работал, пребывало в лучшем состоянии. Я все еще не мог отойти от пережитого шока, мой разум был занят размышлениями о Волрайдере и причине, по которой он сохранил мне жизнь — я брел абсолютно бесцельно, касаясь рукой потертых стен. Но ко мне постепенно пришло понимание того, что я просто сойду с ума, если буду постоянно прокручивать в голове произошедшее, потому усилием воли я заставил себя оставить эти все мысли в том коридоре и пойти дальше, не задумываясь больше о Волрайдере. Он не желал мне зла, и это было главное.       На полу были разбросаны какие-то старые куски ткани, щепки, картон. Утомившись, я опустился на пол, прислонившись спиной к стене, затем, немного отдышавшись и придя в себя, еще раз осмотрелся.       «Ладно, — сказал я себе, — тут уже никого нет, значит, скоро я выберусь».       Теперь у меня был не только электронный пропуск мертвого охранника, но и прибор ночного видения, что значительно упрощало мои проблемы. Встав на ноги, я пошел дальше.       Первая же незапертая комната, в которую я заглянул, представляла собой то ли раздевалку, то ли уборную. На самом деле она походила на примерочную в ателье, но я знал, что в психиатрической клинике попросту незачем было оборудовать ее. Когда я зашел внутрь, мой взгляд упал на огромное старое напольное зеркало, мутное и треснувшее. Смотреться в разбитое зеркало — плохая примета, но что значат приметы для подопытного, для того, над кем проводили бесчеловечные эксперименты? Подойдя ближе, я уставился на свое отражение. Как же горько мне стало, эти дни постоянных побоев и издевательств явно не пошли мне на пользу: я осунулся, похудел, оброс щетиной, под глазами у меня появились синяки. Да и сам взгляд стал таким нервным, затравленным, точь-в-точь как у пациентов. Ясно было, что посттравматического расстройства мне не избежать… Хорошо хоть, я знал, как оно проявляется и как с ним можно было бороться.       От мрачных мыслей меня отвлек скрип металла в стороне, я обернулся и увидел, что дверца ржавого металлического шкафчика, стоявшего в углу, приоткрыта, и через щель изнутри кто-то смотрит на меня. Я невольно вспомнил, как мне самому пришлось однажды прятаться в таком. Оставив зеркало, я подошел ближе.       — Не прячься, я вижу тебя, — обратился я к спрятавшемуся так неумело человеку, — не надо бояться, я не причиню тебе вреда. Он и не думал вылезать, из шкафчика донеслось только испуганное всхлипывание.       — Не бойся меня, — повторил я и, желая ободрить его, добавил, — я санитар.       С этими словами я открыл дверцу, хотя он пытался удержать ее изнутри, но перепуганный пациент резко толкнул меня, сбив с ног, и с безумным криком бросился бежать прочь. Наверно, стоило лучше сказать ему, что я сам уже был в таком же положении, как он. Медленно поднявшись, я отряхнулся и выглянул в коридор — беглеца уже и след простыл.       «Значит, я тут вовсе не один…» — без особой радости подумал я, двинувшись дальше.       Откуда-то издалека доносились странные, едва различимые звуки, которые становились отчетливее по мере того, как я приближался. Место, в котором я оказался, было поистине необычным; чем дольше я смотрел по сторонам, тем сильнее убеждался в том, что этой частью корпуса уже очень давно никто не пользовался. Повернув в очередной коридор, я наткнулся на надпись, оставленную кем-то на стене:

Добро пожаловать домой

      Почерк был мягким, буквы имели округлую форму, легко читались. Я сразу вспомнил отца Мартина, который однажды исписал религиозными надписями о Волрайдере дверь в мою комнату, но эта надпись была явно сделана другим человеком. Возле стены на полу были разбросаны чьи-то рисунки, я поднял несколько и внимательно осмотрел. На всех были изображены эскизы подвенечных платьев разных фасонов, притом даже простому человеку, не обладающему образованием психолога, было ясно, что рисовались они с большой любовью, упоением и творческим подходом.       Из соседней комнаты доносилось чье-то пение и еще какие-то непонятные мерные звуки. Пройдя чуть дальше, я осторожно приоткрыл дверь и зашел в комнату, откуда и было слышно пение. Это помещение представляло собой некий швейный цех, причем достаточно крупный, повсюду были расставлены столы с расположенными на них старыми швейными машинками, ржавыми и покрытыми слоем пыли, как и все вокруг. На полу валялись мотки ниток.       Я тихо прошел между рядами и остановился в проходе в следующий цех. За одним из столов спиной ко мне сидел раздетый по пояс широкоплечий человек и строчил что-то на швейной машинке, приятным бархатным голосом напевая слова из известной песни:       — Gi-i-irl… You'll be a woman soon…       Меня он пока что не замечал, потому чувствовал себя абсолютно раскованно. Я сразу узнал этого человека по его необычной прическе, которую он каким-то неведомым образом ухитрялся поддерживать тут — мне, к примеру, даже не разрешали самостоятельно бриться, опасаясь, видимо, того, что я наложу на себя руки. Это был пациент Эдди Глускин, которого я хорошо знал.       Смотря на эту картину, я невольно улыбнулся, впервые за все эти дни испытав именно радость от того, что вижу. Вот, что бывает, если человеку просто найти какое-то дело по душе: пациент спокойно шил, пел песни, пребывая в прекрасном расположении духа, не плакал, не ругался, не испытывал стресс. Мне как санитару было очень приятно даже просто видеть такое, я стоял позади него, не смея его отвлекать, и просто с улыбкой разглядывал его незатейливое занятие. А Глускин все пел и шил, иногда вытаскивая из-под лапки швейной машины ткань и поднимая ее на свет, чтобы рассмотреть строчку, при этом не зная, что я все вижу: «Don't let them make up your mind. Don't you know: girl, you'll be a woman soon… please, come take my hand…»       Постояв так еще некоторое время, я решил, что не стоит терять время — я был очень рад тому, что встретил хоть кого-то знакомого, пусть этот пациент и выводил меня раньше из себя. Хуже всего было то, что он даже не понимал, что случилось в клинике, не подозревал о нависшей смертельной угрозе. Он не видел вооруженных до зубов оперативников, которые при этом совсем не были обременены излишним состраданием: я знал, что жизни пациентов тут не стоят ничего, и всех, кого они смогут найти, попросту убьют. Глускин был болен, серьезно болен, и он должен был содержаться под ключом, но оставить его здесь — означало обречь на смерть. Я решил, что мне нужно спасать его отсюда.       Стараясь не шуметь, чтобы не напугать его, я подошел к нему со спины.       — Глускин, — улыбнувшись и положив ему руку на плечо, сказал я.       Он повернулся в неожиданности ко мне, и я увидел ужасные кожные высыпания у него на лице, которые наверняка были вызваны воздействием морфогенетического двигателя. В том отделении, где я работал, половина пациентов были такими, я тогда еще не мог понять, почему. Сосуды в глазах бедного Глускина полопались, и теперь он смотрел на меня жутким налитым кровью взглядом. Конечно, я не стал показывать ему свою реакцию.       — Как твои дела? — мягко продолжил я, смотря ему в глаза. — Как ты чувствуешь себя?       — О боже, я не думал, что увижу тебя снова… — проговорил он, изучая меня взволнованным взглядом.       — Со мной все хорошо, не беспокойся, — вздыхая, ответил я и покосился на темную ткань, зажатую лапкой швейной машинки, — чем ты здесь занимаешься? Шьешь себе жилетку? Молодец.       — Я надеялся, что ты вернешься, — вставая со своего места и словно не слыша меня, сказал Глускин.       Я чуть отступил, давая ему возможность выйти из-за стола. Как-то горько очень стало от того, что он так ждал меня, и это притом, что в отделении мы крепко поругались перед тем, как его перевели. Очевидно, даже так я остался единственным, кто не мучил его.       — На самом деле случилось кое-что очень нехорошее, Эдди, — стараясь подбирать слова с крайней осторожностью, чтобы не спровоцировать панику у него, сказал я, — нам с тобой нужно уходить отсюда. Сейчас сюда могут прийти сотрудники службы безопасности компании, и нам нельзя попадаться им на глаза. Давай, оставь это все сейчас, и пойдем.       Я отошел к стене, осматривая комнату на предмет каких-нибудь полезных вещей, которые могли пригодиться на пути к спасению, конечно, не поворачиваясь спиной к Глускину, не сводившему с меня глаз все это время.       — Я о тебе все время думал, — произнес он, — знаешь, мы очень нехорошо расстались с тобой в прошлый раз, я был слишком груб с тобой. Я просто злился на тебя. Но потом я много думал над всем этим и понял одну очень важную вещь — нужно уметь прощать. Я тебя простил.       Как же приятно было мне слышать такое от пациента, нет, не то, что он простил меня, а то, что он вообще сменил злобу и агрессию на созидательное чувство.       — Я очень рад тому, что мы с тобой помирились, а теперь давай, нам нужно идти, — ответил ему я.       — Мне не нужно никуда идти, если ты рядом. Теперь нам никто не помешает, мы всегда будем вместе, — он сделал шаг по направлению ко мне и улыбнулся своей широкой улыбкой, — мы ведь созданы друг для друга. Я тебя никому не отдам, я буду за тебя бороться до последнего своего вздоха. Теперь ты будешь только моей… дорогая!       — Так, ты опять начинаешь? — с недовольством спросил я, но Глускин не стал ничего отвечать, набросившись на меня.       Только моя реакция санитара, выработанная с годами, помогла мне увернуться от него и схватить его вовремя за руки. Глускин остановился, посмотрев мне в глаза.       — Не противься, дорогая, я знаю, как сделать тебя счастливой, — с вожделением, но и одновременно гневом проговорил он, — не бойся, я помню, что ты еще ни разу не была с мужчиной. Я буду нежен с тобой. Но… кое-что я все-таки должен буду сделать. Для тебя, для нас, — он опустил взгляд вниз, — убрать кое-что лишнее. Вульгарное для женщины.       С этими словами Глускин с силой навалился на меня всем своим весом, но я уже был готов к такому. Отпустив его руки, я схватил его за голову, потянув на себя, затем сам ушел в сторону так, что теперь уже он оказался возле стены, да еще и спиной ко мне. Пользуясь его замешательством, я выгнул ему руку за спину и, используя ее, как рычаг, заставил его лечь на пол лицом вниз.       — Ах ты… шлюха! — давясь от злобы, проревел Глускин и попытался подняться, но я крепко взял правой рукой его за левое запястье, а левой — за правое, уложив его на собственные сложенные крест-накрест руки и усевшись сверху для надежности.       В таком положении ему не было больно, но он был абсолютно беспомощен — мне же не составляло труда полностью контролировать все его движения.       — ШЛЮХА!!! — в исступлении от бессилия проорал он, дергаясь и безуспешно пытаясь вырваться.       — Ты кое-что забыл, Глускин, — продолжая удерживать его и стараясь говорить ровным голосом, несмотря на сбившееся дыхание, сказал я, склоняясь к его уху, — ты забыл, что я санитар: успокаивать пациентов — это моя специальность. Зачем ты кидаешься на меня?       — Ты… просто дрянь! — кривясь, прорычал тот, все еще надеясь вырваться. — Ты предала меня… во второй раз! Все вы… одинаковые! Не верю… никому из вас! Предаете… Снова и снова!       — Ну давай поборемся, раз ты хочешь, — ответил я, — позлись, покричи, ничего страшного.       В такой ситуации нужно было дать ему излить накатившую агрессию, я знал, что он успокоится, если выплеснет свой гнев в эти бесплодные попытки выбраться.       — Я тебя простил! Я был готов принять тебя обратно! А ты… опять отвергла меня! Знаешь, что чувствует отвергнутый мужчина?! Шлюха… отпусти меня! — продолжал орать, срывая голос, Глускин.       — Я могу тебя так держать очень долго, — спокойно сообщил ему я.       Еще какое-то время Глускин извивался и дергался, пытаясь выбраться из моей хватки, но ничего не получалось. Постепенно он начал уставать и вскоре, похоже, смирился с тем, что вырваться не удастся, устало растянувшись подо мной на полу.       — Ну что? Устал? — спросил я. — Или еще поборемся?       — Отпусти меня! — потребовал Глускин, тяжело дыша.       — Я тебя отпущу, когда увижу, что ты успокоился, — отозвался я.       — Я успокоился!       — Нет, ты не успокоился. Ты даже говоришь возбужденно, — я посмотрел на его вспотевшее лицо, — ничего, полежи, отдохни немного, посмотри по сторонам.        — Ах, ты… — Глускин принялся снова вырываться, но уже с куда меньшей силой — он утомился от таких активных действий.       Через еще несколько минут он окончательно сдался, затихнув и положив голову на пол.        — Все? — спросил я и, вздохнув, добавил. — В этой жизни не будет все всегда по-твоему, Глускин, нельзя руководствоваться одними только импульсами и внезапными побуждениями. Мы же живем в обществе, в котором установлены правила и нормы поведения: если ты хочешь, чтобы тебя принимали среди других людей, ты должен вести себя соответственно. Даже если тебе трудно сдерживать свои порывы, нужно делать это, как бы тяжело это ни казалось, потому что так принято в нашем обществе. Это правило стоит над тобой, над твоими желаниями, с ним нужно мириться и соблюдать его. Есть определенные рамки, и есть вещи, которые выше тебя и твоих возможностей. И с ними приходится мириться. Не будет все всегда по-твоему. Не будет. Даже сейчас ты не хотел, чтобы я тебя держал, но я все равно держу. Потому что я сильнее тебя. И тебе приходиться мириться с этим. Ты согласен со мной?       Глускин молчал, смотря злыми глазами куда-то в стену.       — Ну давай еще посидим так, — видя это, сказал я.       Естественно, сидеть так с ним вечно я не мог, нужно было двигаться дальше, потому что я прекрасно понимал, что оперативники «Меркоф» могут запросто прийти и сюда. Прошло еще немного времени, и Глускин вроде бы успокоился и затих. Подождав еще какое-то время, я склонился к нему и спросил:       — Ну что? Нормально себя чувствуешь?       — Да, — выдавил из себя он, — отпусти меня.       — Хорошо, — отозвался я, — я тебя отпущу, но ты тогда сейчас пойдешь к тому стулу и посидишь там спокойно.       Сказав это, я отпустил его руки и поднялся, давая Глускину возможность встать. Я ожидал, что он начнет опять выказывать свое недовольство, но, к моему удивлению, вместо этого он действительно поплелся туда, куда я ему указал.       — Посиди тут, отдохни немного, а потом постарайся найти выход из этого помещения. Не доверяй никому из персонала, — предупредил его я, собираясь уходить, в то время как он нагнулся за чем-то, лежавшим на полу, — не надо ни с кем разговаривать, просто отыщи выход и уходи подальше отсюда. На трассе тебе кто-нибудь поможет. Я тоже пойду… Прощай, я желаю тебе удачи.       Я и в самом деле направился к двери, но Глускин вдруг повернулся ко мне, ослепительно улыбнувшись.       — Дорогая! Куда же ты? Я же сказал, что мы с тобой будем вместе. И мы будем! — заявил он, бросившись ко мне.       Только тут я заметил зажатый в его руке огромный нож…