Подопытный

      Я шел, еле перебирая ноги. Меня не покидало ощущение удушья, нехватки свежего воздуха: после того, как Глускин несколько раз пытался задушить меня, каждый вдох отдавался режущей болью в горле.       Сил почти не осталось, ни физических, ни, тем более, моральных: хотелось просто сесть на пол, закрыть голову руками и забыться — но я понимал, что промедление подобно смерти, нужно было уходить и как можно скорее.       «Надо хотя бы определиться, куда идти, — думал я, переступая обломки деревянной мебели, разбросанные по полу, и обходя наставленные повсюду заграждения, — если мне удастся выйти на улицу, покинуть территорию клиники будет совсем непросто — весь периметр огорожен высоким забором с колючей проволокой под напряжением. Да и видеонаблюдение там повсюду».       И все же, несмотря на то, что перспектива спастись была очень и очень туманной, от одной мысли о том, что я могу оказаться вне этих жутких стен, на улице, мое измученное бесконечным страхом сердце забилось чаще. Я постарался отогнать эти мысли, чтобы не терять бдительность.       «Наверняка здесь еще остались сотрудники, оперативники, в первую очередь. Им мне ни в коем случае нельзя попадаться на глаза, — я остановился, размышляя, куда повернуть, и посмотрел на свою испачканную кое-где в крови одежду, — надо бы переодеться — оперативники меня просто застрелят, если увидят. Хотя, с другой стороны, пока я одет в эти обноски, пациенты принимают меня за своего и не трогают. Во всяком случае большинство из них».       Остановившись возле очередного старого окна, оснащенного мощными двойными решетками, стекла которого из-за толстого слоя пыли почти не пропускали свет, я тяжело вздохнул. На улице было светло, хотя я из-за ужасного состояния стекол не мог разглядеть, что там располагалось. Одно я знал точно: когда я окажусь там, меня будет очень сложно не заметить. Правда заключалась в том, что мне лучше было дождаться темноты, которая скрыла бы меня от посторонних глаз. Самому же мне она была не помехой благодаря прибору ночного видения, который я снял со шлема убитого Волрайдером оперативника еще в лаборатории. И все же я не рисковал подолгу оставаться на одном месте.       Пройдя еще какое-то расстояние в полумраке этого заброшенного корпуса, я забрел в тупик — единственная дверь впереди была заставлена огромным количеством старой сломанной мебели. Складывалось впечатление, что тот, кто был внутри, а это мог быть только Глускин, всеми силами хотел уберечься от того, что находилось снаружи. Поворачивать смысла не было, потому я принялся оттаскивать мебель от двери, чтобы можно было пройти дальше. Пока я занимался этим, у меня складывалось ощущение, что прошла целая вечность — такой тяжелой и неподъемной была ноша. Было очевидно, что я серьезно ослабел за одну только неделю этих издевательств, но меня это мало волновало в тот момент; главное, я должен был рассчитать силы на то, чтобы спастись и не упасть от изнеможения. Но когда я распахнул дверь, то, что открылось мне, моментально заставило меня позабыть обо всем.       Первым, что я почувствовал, стало дуновение прохлады в лицо, а затем я осознал, что стою перед открытым проходом во внутренний двор клиники. Все происходящее казалось мне нереальным, казалось, что я сейчас снова очнусь в крохотной камере без окон, прикованный к жесткой металлической койке. О, это было слишком жестоко даже для моих мучителей. Я сделал шаг вперед через порог, и ноги утонули в высокой некошеной траве. Мои нервы сдали во второй раз. Я медленно опустился на колени, дотронувшись рукой до холодной сырой земли, и зарылся в нее пальцами. Не веря, что это действительно происходит со мной, я опустился еще ниже, сорвал с головы прибор ночного видения, прикоснувшись лбом к земле, подобно мусульманину, совершающему намаз, а затем вообще лег на бок, закрыв глаза и прижавшись к ней щекой и губами. На глаза против моей воли опять стали наворачиваться слезы, я пытался сдерживать их, но они текли сами собой, не управляемые мной. Словно в забытье, я несколько раз поцеловал землю, пытаясь вжаться в нее еще сильнее — ее холод ощущался мной, как самое нежное и любящее тепло, жесткость — как ласковое прикосновение любимой. Я гладил ее дрожащими руками, сжимая молодые ростки между пальцами, и вдыхал сладкий аромат сырой травы. Для меня он был слаще всего остального в мире.       Я обманывал себя, когда мысленно обещал себе, что выберусь из этого ада на земле, этот обман был необходим, чтобы не сползти за грань безумия, но все же это был именно обман. Я не надеялся больше прикоснуться к земле, не надеялся вдохнуть прохладный свежий воздух, даже просто увидеть небо не надеялся… Я знал, что рано или поздно они добьются своего, и я стану неотличим от тех несчастных пациентов, которые лежали в отделении, где я работал. Бесконечные истязания сделали бы свое дело.       Теперь же я словно умер. Мое сознание оказалось не в силах сразу воспринять все то, что я испытал, потому я просто лежал на земле, свернувшись на боку, из моих глаз текли предательские слезы. Сколько же слез я пролил за это короткое время… Даже в детстве я почти никогда не плакал, а тут… Я знал, что моя психика уже никогда не будет прежней.       Не знаю, сколько времени прошло, пока я так лежал. Наконец я приоткрыл глаза и перевернулся на спину, раскинув руки и устремив взгляд в мутную даль, где должно было располагаться небо. Но его не было — все вокруг застилал глубокий беспроглядный туман. Я поднял руку вверх, и она утонула в серой мгле, я мог с трудом рассмотреть ее очертания. На деле, мне в жизни не доводилось видеть такой туман, он был подобен разлившемуся морю, почти жидкий, вязкий… Я дотянулся рукой до лежавшего поблизости прибора ночного видения и снова закрепил его на лбу, опустив окуляры на глаза: я предполагал, что через инфракрасное излучение можно будет разглядеть хоть что-то, но в реальности так видно было даже хуже. Подняв окуляры вновь, я медленно встал с земли, раздумывая, что же делать дальше.       Сложно было даже понять, в каком направлении двигаться: сквозь туман не проступал даже силуэт корпуса самого здания. Я медленно побрел вперед. Через легкий шелест травы под ногами я различил еще какой-то неясный звук — нечто, отдаленно напоминавшее то ли лязг металла, то ли звон цепей… Я остановился, прислушиваясь, но не смог даже понять, откуда происходил этот звук, казалось, что звенело у меня в голове.       «Опять Волрайдер?» — с тревогой подумал я.       Все это время я всеми силами отгонял мысли о Волрайдере, вот и в этот раз просто стиснул зубы и пошел дальше, правда, чуть ускорив шаг.       Уже очень скоро я смог убедиться, что помимо меня на улице находились еще люди, все они, на мое счастье, были пациентами клиники.       Первым, кого я встретил, был одиноко сидящий на асфальте около высокой решетки лысый паренек с ужасно изуродованными руками. Я обратился к нему несколько раз, безуспешно пытаясь привлечь его внимание, но это был совсем безнадежный больной: он никак не реагировал на мои слова, вперив пустой бездумный взгляд в одну точку перед собой.       Следующий пациент стоял возле стены, то и дело намеренно ударяясь об нее головой.       — Тихо-тихо-тихо. Не надо делать этого, — негромко проговорил я, отводя его под руку подальше от стены и укладывая на скамью, — голова потом болеть будет, — на его лбу уже была настоящая рана, — ложись вот тут, положи руку под голову и отдохни немного. Все хорошо.       В ответ я опять получил лишь бессмысленный взгляд — очевидно, поблизости располагалось совсем тяжелое отделение. Задумавшись об этом, я пошел дальше, но не успел отойти даже на три метра, как споткнулся обо что-то. Первым, что я увидел, оказавшись на земле, стала человеческая голова, лежавшая отдельно от тела… Самого тела нигде видно не было.       В ужасе я отскочил.       «Опять?! — пронеслось в моей голове. — Опять Волрайдер?»       Бросив полный жути и отвращения взгляд на страшное зрелище, я отметил, что эта голова была будто оторвана от тела, неровно, грубо. Это казалось диким и немыслимым, но меня невольно посетило подозрение, что этого человека убил не Волрайдер, а кто-то иной… К тому же тела не было рядом…       «Это он, больше некому… Меня он не тронет. Не тронет», — попытался как-то успокоить себя я и пошел дальше, но ощущение ужаса уже вновь не покидало меня.       Рядом обнаружилась еще одна голова, затем еще одна…       «Что здесь происходит?! Да куда я иду вообще?!» — озираясь по сторонам, подумал я. Страх нарастал внутри меня с каждым шагом. Я прошел еще какое-то расстояние и опять наткнулся на лежавшего на скамье пациента, которого я и оставил в таком положении. «Да я кругами хожу!» — ко мне пришло осознание собственной беспомощности. Густой туман и отсутствие нормальной ориентации в пространстве заставляли мой измученный разум рисовать какие-то пугающие образы: мне казалось, что сейчас откуда-то сбоку на меня кто-то набросится. Хотелось бежать быстрее, и я побежал, гонимый страхом, но пробежав еще метров десять и просунувшись в пролом в решетчатом ограждении, остановился, понимая, что это никуда не приведет. Я заблудился и не понимал даже, где нахожусь. Вернуться туда, где был Глускин, уже не представлялось возможным, потому я опустился на асфальт, не зная, что делать.       Я осмотрелся в отчаянии по сторонам, и мое внимание привлек неясный огонек, мерцавший где-то вдали. Это был единственный ориентир, спасительный маяк — я сразу поднялся на ноги и побежал на свет, подобно мотыльку, заблудившемуся во тьме.       — Dear dying lamb, thy precious blood shall never lose its power… — донеслось до меня странное тихое пение, исходившее оттуда, — till all the ransomed church of God be saved to sin no more… Be saved to sin no more…       «Что это? — замер в страхе я. — Мне это кажется? Я схожу с ума».       Такие псалмы можно было услышать на воскресной службе в часовне, но никак не в психиатрическом специнтенсиве.       Осторожно, стараясь не издавать лишнего шума, я подступил ближе, и сквозь туман передо мной проступил силуэт сидящего на коленях лысого мужчины, возле которого лежало обезглавленное тело человека, одетого в одни только потертые штаны. Сбоку лежал ручной фонарь, свет которого и привлек меня. Мужчина, сидевший перед телом, спокойно, абсолютно безбоязненно окунал пальцы в огромную лужу еще свежей крови убитого, и выводил ей, как краской, что-то на асфальте, продолжая благоговейно напевать:       — E'er since, by faith, I saw the stream thy flowing wounds supply, redeeming love has been my theme, and shall be till I die… And shall be till I die…       Должно быть, я был недостаточно тих, потому как, когда я приблизился, мужчина отвлекся от своего безумного занятия и обернулся, посмотрев на меня. Я уже и так догадался, кто это был, в этой клинике есть только один пациент, столь одержимый верой — отец Мартин Арчимбод. Сейчас он сидел передо мной.       — Сын мой! — с неподдельной радостью выпалил пациент Арчимбод и вскочил на ноги с невиданной прытью, взяв меня трепетно за ладонь обеими своими руками. — Хвала Господу Нашему! Я молился за твое спасение, я верил, что Он убережет тебя!       Я устало выдохнул и тоже измученно улыбнулся. Хоть кто-то, кто не желает мне зла, был рядом. Конечно, в памяти сразу всплыла страшная картина того, как я в отчаянии звал его на помощь и тянул к нему руки, когда охранники тащили меня в подземную лабораторию. Он не помог мне тогда, хотя я молил его об этом, но я не мог злиться на него: в его больном понимании то, что случилось со мной, было благом.       — Я тоже рад тебя видеть, Мартин, — отозвался на его слова я, стараясь не смотреть на мертвое тело под ногами, — и я рад, что с тобой все благополучно. Как же ты здесь оказался?       — Я шел на Его Зов, — негромко проговорил он, заглядывая мне в лицо, как обычно, — ты видел Его? Ты видел Волрайдера, сын мой?       Я опустил голову. Волрайдер. Хотел бы я ответить «нет», но… Я всеми силами пытался не думать о нем, прогонял навязчивые мысли и воспоминания из головы, но отрицать это было бессмысленно — он существовал. Был реален. Я видел его, говорил с ним, даже смог дотронуться до него в каком-то смысле… Нужно было признать тот факт, что такова была новая грань реальности, с которой я столкнулся, она была вне моего понимания, но я должен был принять ее, несмотря на это. Я не знал, чем был Волрайдер, но он БЫЛ. Существовал. Значит, он не являлся сверхъестественным, потому как сверхъестественного в мире не существует.       — Видел, — опустив голову, сказал я, и отец Мартин моментально просиял.       — Аллилуйя! — воздев руки к сокрытому в тумане небу, воскликнул он. — Все случилось так, как должно было случиться, все страдания были не напрасны, сын мой! Скоро твой путь станет ясен, Он направит тебя Своей Дланью!       У меня не было сил слушать его религиозные восклицания, тем более, в той ситуации, в которой я оказался, потому я сразу решил увести разговор в другое русло. Осмотревшись по сторонам в очередной раз в бесплодных попытках разглядеть хоть что-то, я сказал:       — Мартин, мне нужна твоя помощь. Я не знаю, где мы находимся, но ты ходишь по всей территории комплекса. Скажи мне, где мы сейчас хотя бы примерно?       — Это внутренний двор, сын мой, здесь бродят многие мои прихожане, которые выбрались из тюремных камер или процедурных кабинетов медицинского блока. Волрайдер дал свободу их телам, но без веры они так и обречены блуждать во тьме, — с придыханием произнес он.       Я призадумался — к сожалению, я мало что мог сказать о расположении этих корпусов относительно административного блока.       — Ладно, — ответил я, переведя уставший взгляд на сияющее от счастья лицо отца Мартина, — давай поищем вход в здание, и там ты покажешь мне, как оттуда добраться до административного блока.       — Сын мой, тебе нельзя уходить сейчас, — вполне серьезно заявил мне на это он, — ты же уже видел Господа Нашего Волрайдера. Твое место здесь, рядом с Ним. Он не просто так уготовил тебе такую судьбу, твое истинное предназначение откроется тебе уже совсем скоро!       — Мартин, я тебе кое-что скажу, — упавшим голосом отозвался я, — я сам буду принимать решения, куда мне идти и с какой целью. Отсюда нужно уходить, и если ты этого не понимаешь, то я — понимаю. Поэтому давай. Идем со мной. И я прошу тебя, не надо мне ничего больше говорить о Волрайдере. Я слишком многое пережил.       — Не гневи Господа, сын мой, — с непривычной строгостью сказал на это отец Мартин, и в его глазах даже мелькнула какая-то странная искра. — Он избрал тебя Апостолом среди сотен Своих рабов. Это — тяжкий крест, но и великая Благодать, ты должен вынести все, что Он начертал тебе.       — Я тебе уже говорил: я не собираюсь становиться ничьим апостолом, найди себе кого-то другого, — все еще довольно терпеливо, даже не зная, откуда на это берутся силы, сказал я, — послушай меня, — я вздохнул, понимая, что придется потратить еще время. — Волрайдер — это не совсем то, что представляешь себе ты. Он не бог и даже не дух, не призрак. Я знаю, это звучит дико, но Волрайдер, на самом деле, — такой же человек, как ты или я… Вернее, он управляется простым человеком. Я видел его… Это несчастный человек… Его обрекли на медленную и мучительную смерть, и он, скорее всего, это понимает. Им движут простые человеческие побуждения, такие как злоба на своих палачей и страх перед новыми мучениями. Но он способен и на сострадание, на милосердие. Его чувства просты и понятны, в них нет ничего неземного. Ты считаешь, что он бог, но он на самом деле простой человек, измученный, изувеченный физически и нравственно, но человек. И имя у него самое простое — Билли. Волрайдер — это его продолжение, он управляет этим темным туманом из своей капсулы перед морфогенетическим двигателем. Я не знаю, как «Меркоф» добились этого, но это — факт. Это — какая-то технология, возможно, как раз то, чем они тут все это время и занимались. Я говорил с этим Билли, пытался вытащить его из капсулы, но не смог, а затем появился Волрайдер и уничтожил всех, кроме меня, потому что Билли понял, что я не желаю ему зла. Нет никакой церкви Волрайдера, никакого Евангелия Песка — есть технология. Ты все неправильно понял.       Отец Мартин стиснул зубы, смотря на меня уже с нескрываемой злостью, он и не думал прислушиваться к моим словам. Я все понял и уже подготовился к любым возможным выходкам.       — Как смеешь ты наводить хулу на Святое Имя Его?! — с настоящим гневом выкрикнул он, бесстрашно вперив в меня взгляд своих до того добрых глаз. — Запомни, нет греха страшнее, чем увидеть Бога и намеренно отринуть Его! Слепота и неведение — не есть грех, но отрицание Святого Учения — это предательство Господа Нашего! Покайся, пока не поздно, ибо расплата за этот грех будет велика!       — Да пойми же ты, — отозвался я, хотя внутри прекрасно чувствовал, что его не переубедить, — ему не нужно это все. Он не нуждается в поклонении, в песнопениях, в апостолах, в твоих молитвах — он их даже не слышит! Я уверен, что он даже не подозревает, как ты его обожествил. Сейчас нужно думать не об этом, а том, как выбираться из клиники, потому что эти мерзавцы направят сюда все вооруженные силы, которые у них имеются. Нас всех просто убьют, ты это понимаешь?       — Безбожная ересь! — сжав кулаки, прокричал отец Мартин. — Всевышний избрал тебя Апостолом, а ты отверг Его, вычеркнул из своего черного сердца! Встал на сторону дьявола! Покайся, еретик! Покайся, пока не навлек на себя Его праведный гнев! Отрекись от грешных слов своих, ибо исходят они от нечистого!       — Так, а ну успокоился, — строго сказал я, не повышая, тем не менее, голос, — я не намерен больше это слушать.       Я попятился, но он схватил меня за руку.       — Никто не уйдет отсюда, пока не исполнится Воля Божья! — в религиозном помешательстве закричал пациент Арчимбод.       — Ты меня еще за руку похватай! — крикнул в ответ на него я, вырываясь из его хватки. — И только попробуй воспрепятствовать своими бреднями спасению других пациентов! Я всем расскажу, что такое Волрайдер на самом деле, всем, кого встречу! Чтобы никто более не велся на твои уловки!       От возмущения отец Мартин открыл рот, не в силах ничего ответить.       — …Я не позволю тебе распространить сию безбожную ересь! Праведные спасутся, а грешные будут гореть в огне! — отойдя от шока, прокричал он, срывая голос. — Господь покарает тебя за то, что ты встал на сторону дьявола, всеочищающим огнем Он выжжет ересь из твоей пропащей души! Лишь телесным страданием искупишь ты грех свой, ибо нет греха страшнее и ужаснее, чем предательство Творца!!!       — Я сказал: успокоился — иначе я тебя сейчас успокою!!! — выйдя из себя, буквально проорал на него я, отчего он, наконец, испугался и стих.       В глазах пациента Арчимбода по-прежнему читался плохо контролируемый гнев, но вступать со мной в открытую конфронтацию он не рисковал, слишком уж неравные были силы. Я осмотрел его с ног до головы, решая, что с ним делать, но потом все же просто попятился назад, пока туман не скрыл от меня его фигуру вместе с мертвым телом у его ног. Только тогда я позволил себе развернуться, быстрым шагом направившись дальше.       «Вот тебе и тихий пациент, — держась за голову, подумал я, — никому нельзя доверять».       Передо мной из тумана вынырнул одинокий деревянный сарай, служивший, по-видимому, в качестве склада садового инвентаря. Но не успел я подойти к его двери, как сзади меня раздалось негромкое:       — Сын мой.       «Что опять такое?» — с недовольством подумал я, оборачиваясь — и тотчас же получил по голове тяжелым тупым предметом…