Подопытный

      Я начал постепенно приходить в себя.       Голова шла кругом, глаза отказывались фокусироваться, а в запястьях, плечевых суставах и мышцах спины почему-то ощущалась тупая ноющая боль. Тошнота была невыносимой, казалось, что меня сейчас вывернет наизнанку. С трудом разодрав закрывавшиеся глаза, я наконец осознал, что вижу свои собственные ноги, едва касающиеся носками деревянного пола, а моя голова в бессилии повисла на груди. Я не сразу понял, как такое вообще возможно, но потом до меня дошло леденящее кровь понимание того, что я подвешен над полом за связанные над головой руки!       Неконтролируемый страх ударил мне в голову, в груди что-то словно сжалось, я поднял голову и в ужасе осмотрелся по сторонам. Я находился, судя по всему, внутри того самого сарая, возле которого меня и оглушили ударом. По стенам был развешан различный садовый инвентарь, вроде лопат разных форм и размеров, секаторов и мотыг, в углу покоилась бензиновая газонокосилка, какие-то толстые канаты, ведра и канистры, возле которых крутился пациент Арчимбод. Я вспомнил, что именно он ударил меня, подобравшись сзади, после неожиданно вспыхнувшего конфликта, но как ему удалось затащить меня сюда, да еще и подвесить над полом — оставалось неясным. На самом деле это было совсем не важно… Я поднял голову вверх и осмотрел свои руки, которые были обмотаны крепкой веревкой, перекинутой через перекладину. Естественно, я попытался освободиться, но ослабить путы или выгнуть кисть должным образом не получалось, я только привлек внимание проклятого отца Мартина к себе.       Он обернулся, смиренно сложив руки на уровне живота, что сейчас выглядело, как насмешка.       — Ты зачем делаешь это?! — на одном дыхании выпалил я, уставившись встревоженным взглядом на него.       — Я пастырь, сын мой, мой долг — заботиться о спасении моих прихожан, даже если это — заблудшие души, — спокойным, но твердым голосом пояснил он.       — Какого черта?! — не выдержал я, меня захлестнуло возмущение, граничащее с гневом. — Какое, к чертовой матери, спасение?! Отвяжи меня! Немедленно!       — Ты совершил чудовищный грех, сын мой, — строго заявил отец Мартин, — но Господь милостив, Он любит всех нас, даже самых падших и недостойных. Он же не отвернется и от тебя.       — Что ты несешь? — воскликнул я и снова принялся изо всех сил дергать руками, чтобы хоть как-то ослабить тугие узлы.       Отец Мартин никак не воспрепятствовал этому, только отвернулся вновь.       — Ты что задумал?.. Ты зачем меня затащил сюда? — с ощутимой тревогой в голосе спросил я, наблюдая, как он что-то готовит в углу, стоя спиной ко мне.       — Нет греха страшнее, чем намеренно отвергнуть Бога, но я не оставлю тебя, ибо таков мой крест. Спасти твою заплутавшую в силках дьявола душу можно только одним способом, — серьезно отозвался он, не оборачиваясь ко мне, — ты познаешь телесное страдание, которое очистит тебя от тягот грехов, и лишь тогда твоя душа будет спасена.       Мороз пробежал по моей спине, голова будто начала кружиться еще сильнее. Все иные звуки и образы вокруг исчезли, я остался наедине с жутким осознанием того, что сейчас этот психически больной будет делать со мной что-то ужасное, причинять мне боль.       — Отпусти меня, — обомлев и понизив голос, произнес я, смотря на его фигуру.       — Покайся, сын мой, — прозвучал его ответ.       Времени на раздумья или упрямство не было: я находился в огромной опасности. Почему-то только сейчас до меня дошло, что я все это время совершал непростительную для человека с моим опытом работы ошибку — я недооценивал его, опрометчиво полагая, что раз ему позволили бродить повсюду, он не представляет угрозы. Меня сбили с толку другие сотрудники компании, не обращавшие на него внимания… Другие… Да я сам виноват! Надо было думать своей головой! Почему я был таким легкомысленным? Ведь не просто же так его определили в клинику для психически больных преступников, в специнтенсив!       — Я… каюсь, — неуверенно проговорил я, — я говорил неправильные, неуважительные вещи. Мне очень жаль, что я вел себя таким образом, оскорбляя Волрайдера. Прости меня.       — Господь простит, — ответил бесстрастным тоном пациент Арчимбод, — ты отрекаешься от своих гнусных богохульств?       — Да, отрекаюсь, — немного подумав, сказал я, с нараставшей тревогой смотря на его странные приготовления к чему-то неизвестному.       — Хорошо, сын мой. В таком случае, для твоей души еще есть надежда на спасение, — с удовлетворением произнес отец Мартин и повернулся ко мне с зажатой в руке канистрой из-под бензина…       Осознание его истинных намерений обрушилось на меня, накрыв с головой нечеловеческим ужасом. Он собирался меня сжечь живьем…       — Нет… нет, нет… Мартин… пожалуйста, не надо… — широко распахнув глаза от неимоверной жути, сбиваясь, протянул я.       Все происходящее казалось чем-то нереальным, как будто я смотрел на себя со стороны. Только сейчас я ощутил, как больно впивалась веревка в кожу…       — Сказано в Евангелии от Матфея: «Уже и секира при корне дерев лежит: всякое древо, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь», — слишком спокойно, чтобы считаться нормальным, ответил отец Мартин, — огонь уничтожит твою грешную плоть и освободит от его гнета твою душу. Страданием своим искупишь ты вину свою и предстанешь перед Господом Нашим, — он начал откручивать крышку канистры.       — Нет, Мартин! Мартин, пожалуйста!.. — теряя голову от захлестнувшего меня ужаса, прокричал я, отчаянно пытаясь вырваться. — Пожалуйста!.. Я умоляю тебя, не делай этого! Господи! Нет! Нет!.. Не делай! Я же такой же человек, как и ты, за что ты обрекаешь меня на такое?!       — Я делаю это ради твоего спасения, сын мой, ибо люблю тебя отеческой любовью, — невозмутимо отозвался этот безумец, начиная обливать бензином все вокруг.       — Нет! Нет! — взмолился я, извиваясь в бесплодных попытках освободиться. — Ради всего святого!.. Пожалуйста! Умоляю! Не делай этого, Мартин! Ради Бога, прошу!       Отец Мартин лишь продолжал деловито разливать бензин по крохотному сараю, его взгляд блуждал, он был затуманен пеленой безумия. Как поздно я разглядел это!       — Нет! Мартин! Посмотри на меня, я прошу тебя! — в отчаянии пытаясь достучаться до него, прокричал я. — Я же живой человек! Я такой же, как ты! Мы же все — братья, ведь этому же учит церковь! Не делай этого, пожалуйста, Мартин! Пожалуйста!       Вылив весь бензин из одной канистры, тот взялся за вторую, уже игнорируя мои мольбы.       — Волрайдер не стал убивать меня! — срывая голос, прокричал я в надежде, что хоть это остановит его. — Он меня пощадил! Он не желает моей смерти!!!       — Верно, сын мой, — поворачиваясь ко мне, отозвался пациент Арчимбод, — Он желает не твоей смерти, но твоего духовного спасения. Он любит тебя даже во грехе, потому уже совсем скоро ты придешь в Его Объятия.       С этими словами он продолжил свои ужасные приготовления.       — Не-е-ет!!! — от собственного крика у меня потемнело в глазах. — Мартин, ну одумайся, умоляю тебя, одумайся! Пожалуйста, ради всего святого!!!       Все вокруг уже было залито бензином, отец Мартин отложил в сторону вторую опустевшую канистру. Я не хотел верить, что это произойдет, что он сможет совершить такую страшную вещь, все мое естество отказывалось принимать тот факт, что конец будет таким чудовищным, таким мучительным… Это было даже хуже того, что могли придумать циничные выродки из «Меркоф»… Время и пространство для меня потеряли свою привычную форму — мне казалось, что я слышу, как в паническом ужасе рвется сердце из груди, ощущаю, как по напряженным мышцам бегут последние нервные импульсы… Я уже даже не разбирал, что кричу, срываясь на истеричные вопли. Я предпочел бы любую другую смерть… Уж лучше бы Волрайдер разорвал меня на части…       Пациент Арчимбод открыл дверь, за которой была спасительная свобода, и повернулся ко мне лицом.       — Сын мой, — со зловещей торжественностью проговорил он, — ныне же твоя грешная душа предстанет перед Господом Нашим. Страданием своим ты очистишься от дьявольской скверны ереси и богохульства, лишь понеся это справедливое наказание, спасешься ты. Да примет тебя Волрайдер, как отец принял блудного сына. In nomine Patris, — он перекрестил меня.       —…Нет! Нет! НЕТ! МАРТИН! НЕ-Е-ЕТ!!! — завопил я, отчаянно вырываясь, но он и не думал щадить меня.       Под мои истошные крики он достал из кармана своего одеяния коробок спичек и, зажегши одну из них, бросил ее на пол сарая. Весь сарай вспыхнул в одно мгновение, и дверь резко закрылась, оставляя меня одного в огненной клетке…       — МА-А-АРТИ-И-ИН!!! — чувствуя жар поблизости, безумно заверещал я, но было уже поздно — приговор был вынесен.       Я должен был умереть страшной смертью от невыносимых страданий. Мой разум отключился от ужаса, я просто отчаянно дергался и кричал, пытаясь ослабить путы, но отец Мартин хорошо позаботился о том, чтобы я не сбежал. Я уже даже ни о чем не думал.       Неужели таким должен был быть конец моей недолгой жизни? Я жил в мирное время, не зная лишений войны, не в избытке и не в роскоши, но не ведая также голода и болезней, жил по совести, никому не совершая зла и не проходя мимо нуждающихся — и теперь должен был погибнуть от рук безумца, погрязшего в религиозном фанатизме, не имеющем ничего общего с настоящей верой. Должен был прочувствовать, как неистовое пламя пожирает меня, как пары углекислоты сжигают изнутри мои легкие, всю эту немыслимую боль и агонию. Почему?! За что?!       Сарай уже был почти полностью охвачен огнем, несмотря на почти стопроцентную влажность воздуха вокруг. Из-за дыма дышать становилось трудно.       Наверно, в ситуациях неминуемой, казалось бы, гибели у человека открывается какой-то скрытый резерв организма, заставляющий его биться за свою жизнь до последнего. Никому не дано узнать, на что он способен на самом деле, пока его судьба не повернется таким чудовищным образом. Я вмиг осознал, что мне никто не поможет, кроме меня самого. «Каждый за себя» — таков был девиз обитателей «Маунт-Мэссив».       Подняв голову вверх, я еще раз посмотрел на крепкую веревку, обвязанную вокруг перекладины. Эта веревка была единственной преградой на пути к спасению. Я понял, что мне нужно было делать.       Стена слева от меня еще была охвачена огнем не полностью, потому я, кое-как оттолкнувшись от пола носком, одной стопой уперся в нее и затем обхватил руками веревку, как мог. Оттолкнувшись левой ногой и перенеся вес на руки, я уперся в стену уже второй стопой, зависнув над полом в горизонтальном положении. Далее, держась руками за веревку, я закинул сперва правую ногу на перекладину, а затем и левую, ухватившись за нее, как обезьяна за ветку. Напрягая пресс, я подтянулся и обхватил перекладину уже и связанными руками. Превозмогая боль, через немалые усилия я все же дотянулся зубами до крепкого узла. Перегрызть веревку такой толщины было нереально, потому я впился зубами в сам узел, пытаясь ослабить его, чтобы можно было освободить руки. Пара рывков — и путы поддались, я дернул руками, высвободив сперва одну, а затем и другую. Схватившись снова за перекладину, я отпустил ноги вниз и спрыгнул на уже горячий пол.       На моих ногах не было обуви, потому жар от языков пламени ощущался очень сильно.       Я рванул к двери, через огонь, но к моему ужасу она не поддалась — безумец запер ее на ключ! Недолго думая, я схватил со стены топор и с силой ударил его лезвием по ветхому замку. Топор увяз в дереве, но я вытащил его и ударил снова, отчего старый замок почти полностью сорвался. Отбросив топор, я резко ударил ногой в область под замком, и еле державшаяся дверь слетела с петель. От хлынувшего в сарай потока воздуха пламя разгорелось еще сильнее, но я, уже не чувствуя боли, бросился на улицу и упал на влажную траву, сбивая огонь со своей одежды.       Отползая от горевшего сарая подальше, я почувствовал, что силы покидают меня: повернувшись на спину, я закрыл лицо обеими руками и просто взвыл, будучи не в силах справиться со всем, что навалилось на меня. Я продолжал стенать даже несмотря на то, что мне уже ничего не угрожало. Огня не было, я лежал на сырой траве. Я спасся… Спасся…       Сколько испытаний может вынести простой человек? Где та грань, за которой уже находится безумие, забытье? Может быть, это все происходит уже не со мной, а с кем-то другим?       В моей голове не осталось мыслей, у меня случился психологический коллапс: я лежал на земле, совершенно неотличимый в тот момент от пациентов клиники. Наверно, я опять рыдал, а может и нет — я совсем ничего не чувствовал. Подобно тому, как перегорает лампа от чрезмерно высокого напряжения, перегорел и я. После такого не восстанавливаются…       Поднявшись на локтях, я устремил опустошенный взгляд на огромное пожарище, что представлял собой еще недавно целый сарай. Если бы я находился сейчас внутри, огонь уже точно пожрал бы меня полностью. Может быть, на этот момент я был бы еще жив…       Только сейчас более или менее осознанное понимание происходящего начинало открываться передо мной. Отец Мартин, этот больной сукин сын, устроил мне аутодафе. Он не просто напал на меня с кулаками, он действовал аккуратно, расчетливо, мысля при этом логически, а не полагаясь на внезапные порывы, как большинство психически больных. Его недееспособность была неоспорима, но я знал точно: я изобью его до полусмерти, если он только покажется в моем поле зрения. Я потрачу последние силы, но он свое получит. Я тоже живой человек, у меня не стальные нервы.       Кое-как поднявшись, хотя ноги подкашивались и упорно отказывались держать меня, я дотронулся до лба и к своему немалому удивлению обнаружил, что прибор ночного видения все еще надежно держится на нем. Пропуск мертвого охранника тоже по-прежнему лежал в кармане. Только одежда была кое-где обожжена.       Ничего не соображая, я побрел прочь, с трудом переставляя ноги. Мне уже было все равно, куда я иду: хотелось просто убраться подальше от пылающего сарая. Как-то совершенно незаметно для себя я уткнулся в новый корпус здания, в стене которого крайне удачно располагалась прочная металлическая дверь, которая к тому же была не заперта. Оставаться на улице уже не было сил, к тому же тут было настолько туманно, что передвигаться приходилось буквально на ощупь, потому я сразу же воспользовался возможностью проникнуть в здание. К сожалению, внутри царила кромешная тьма, потому мне сразу пришлось опустить окуляры прибора ночного видения на глаза.       По внутренней обстановке я сразу догадался, что это явно была не тюрьма, а скорее некий больничный стационар или, если быть еще точнее, медицинский блок. Прямо в коридоре, в который я попал, были оставлены больничные каталки, все снабженные кожаными ремнями, а на полу валялись разбросанные медикаменты, бинты и шприцы. Ориентируясь при помощи своего прибора, я бесцельно пошел вперед, огибая оставленные впопыхах предметы мебели, пока не добрался до нового помещения, в котором уже был включен свет. Подняв окуляры вверх и задвинув дверь на всякий случай невысоким, но широким металлическим шкафчиком с инструментарием, я в полном физическом и моральном опустошении свалился на пол…