Подопытный

      Я лежал на холодном полу неподвижно, закрыв глаза и прислушиваясь к оглушительным ударам своего сердца, отдававшимся барабанной дробью в висках. Мыслей в голове совсем не осталось, складывалось ощущение, что из меня будто бы вынули душу, оставив внутри лишь пустоту. Сколько может вынести простой человек? Я был именно простым человеком: у меня не было военной подготовки или огромного жизненного опыта за плечами, я не обладал способностью «видеть суть всех вещей» или выдающимся умом — но мне пришлось столкнуться с испытаниями, из которых никому не дано было выйти прежним.       «Я жив. Я жив», — промелькнула в моей голове первая четкая мысль.       Я все еще был жив. Ко мне не сразу вернулось ощущение реальности происходящего, но когда я все же немного пришел в себя, первым, что я почувствовал, стала боль. Болели плечи и спина, голова и горло: каждый вдох или выдох сопровождался тягучей болью, будто кто-то проводил чем-то грубым по моей гортани. Сильнее всего болели ноги. Я не чувствовал этой боли раньше, потому что пребывал в состоянии шока, но теперь она начинала овладевать мной.       «Встань и иди», — сказал я себе мысленно, усилием воли отрывая голову от пола. Передвинувшись кое-как к стене и тяжело вздохнув, я посмотрел на свои ноги, беспокоившие меня сильнее всего. Только сейчас моему взгляду открылась неприглядная картина: мои босые стопы и оголенная часть голени были обожжены, в некоторых местах уже даже успели появиться болезненные, наполненные кровью волдыри. Это было очень, очень плохо, поскольку я не представлял, сколько идти еще придется. Нужно было обязательно найти способ обработать эти ожоги, потому как инфекция, занесенная в раны, могла быть очень опасной.       Я осмотрел помещение, в котором оказался, по всей видимости, данная комната представляла собой некий процедурный кабинет. Здесь царил полнейший беспорядок: столы были перевернуты, ящики с медикаментами опрокинуты на пол, инструменты разбросаны по углам. Складывалось впечатление, что тут отгремела настоящая битва, но я уже видел в подземной лаборатории, что учинить такое были способны даже пара человек-пациентов. Здесь они тоже наверняка могли встретиться, сделал вывод я. Мое внимание сразу привлекли уцелевшие шкафчики с инструментарием и медикаментами, стоявшие возле дальней стены — внутри них могли оказаться нужные мне вещи.       Поднявшись, я через боль прошел к ним. К счастью, мне сразу попались запакованные стерильные бинты, а в соседнем шкафчике отыскались и небольшие ножницы для ткани. Но этого было недостаточно — раны для начала необходимо было промыть водой, а вот умывальника, как ни странно, в комнате не оказалось.       Через другую дверь я вышел уже в новый коридор, который был достаточно хорошо освещен, и направился в самый его конец, где располагалась уборная. Проходя мимо других кабинетов, двери в которые были распахнуты, я с содроганием заметил тела убитых докторов: некоторые лежали на процедурных столах, зарезанные и обескровленные, иные — просто на полу, задушенные или забитые насмерть. Самым ужасным было то, что меня вид этих мертвых тел уже даже не удивил… Я слишком многое пережил. По крайней мере, в уборной, на мое счастье, никого не оказалось.       Пройдя к умывальнику, я разложил рядом свои нехитрые принадлежности и первым делом хорошо вымыл руки. Далее, открыв кран, я закинул в раковину под струю прохладной воды правую ногу, которая была обожжена сильнее. Стараясь не травмировать поврежденную кожу, дабы ненароком не содрать тонкие стенки волдырей, я осторожно промыл раны. Холод ощущался гораздо острее, но я точно знал, что охладить обожженную кожу необходимо было обязательно, чтобы процесс разрушения тканей шел не так быстро. Подержав ногу под водой достаточное время, я осторожно обмотал стопу и голень бинтом, не затягивая повязку слишком туго, чтобы сохранить достаточную подвижность при ходьбе. Пальцы и пятку я оставил открытыми. Разобравшись с правой ногой, я проделал аналогичную «процедуру» и с левой. Только после этого я позволил себе выдохнуть.       Вид у меня был ужасный — я начал умывать лицо, чтобы хоть как-то избавиться от ощущения жара на коже. В этот момент совершенно неожиданно для меня дверь в уборную резко распахнулась, и я увидел боковым зрением вставшего в проходе коренастого человека, одного из пациентов.       — Привет, доктор! — возбужденно выпалил он.       Я смахнул остатки влаги с лица и повернулся к нему.       — Я не доктор, я санитар, — устало ответил я, — что тебе нужно?       Пациент какое-то время смотрел на меня, широко распахнув глаза, а затем круто развернулся и убежал.       «Испугался, что ли?» — с неким равнодушием подумал я, выходя из уборной вслед за ним.       В другой ситуации я и сам вполне мог бы напрячься от того, что оказался по сути один на один с перевозбужденным пациентом, но сейчас я был слишком опустошен, к тому же он «влетел» в комнату так быстро, что я попросту не успел среагировать адекватно. Как бы то ни было, он, похоже, тоже не был готов иметь дело с санитаром.       Идти было больно, каждый шаг отдавался острыми иглами в стопах, но выбора у меня не оставалось.       Вскоре я смог убедиться, что в этом месте пациентов на самом деле было очень много, причем почти все они проявляли повышенную агрессию. На меня никто почти не обращал внимания, зато телам убитых докторов доставалось немало: пациенты учиняли всевозможные надругательства над ними. Некоторые просто не понимали, что лежащие в ногах люди были давно мертвы, даже когда их головы были разбиты, а животы — вспороты. Я вынужденно отметил для себя уже во второй раз, что все эти ужасы, омерзительные картины, от которых раньше меня охватывала нечеловеческая жуть, теперь стали для моего измученного сознания чем-то обыденным, даже привычным. Мой разум защищался таким образом. Единственным, что по-прежнему наводило на меня настоящий ужас, были оторванные головы, которые встречались в коридоре время от времени. Иной раз они были аккуратно разложены в ряд, смотря на меня потухшими безжизненными глазами… Я проходил мимо них, и мне начинало казаться, что сейчас они откроют рты и закричат… Я уже даже не задумывался над тем, какой силой необходимо было обладать, чтобы оторвать человеку голову, ведь известно, что в средние века не каждый палач мог срубить ее даже с двух-трех ударов тяжелым мечом.       Наткнувшись на закрытую автоматическую дверь, ведущую в некую очистительную камеру дезинфекции, я сразу сообразил, что нужно было делать. Другого пути не было, а сзади не оставалось ничего, кроме беснующихся пациентов и тел убитых ими в порыве гнева сотрудников. Доступ в камеру был закрыт, но электронный пропуск мертвого охранника, прислоненный к считывающему элементу, заставил створки дверей разъехаться в стороны.       Я не сразу решился войти внутрь: мне было неизвестно, каким образом будет происходить дезинфекция, и я всерьез опасался, что распыляемые химикаты могут быть токсичны для кожи. На подобные мысли меня наводили костюмы химзащиты, в которые были одеты некоторые из убитых сотрудников. Наконец, преодолев страх и нерешительность, я шагнул вперед.       Двери позади меня моментально сомкнулись — сработал датчик движения — я едва успел зажмурить глаза и зажать нос рукой. Вся камера заполнилась каким-то распыляемым раствором, который осел на моей коже и одежде. К счастью для меня он, по-видимому, оказался безопасным и к тому же быстро испаряемым, потому что уже спустя пару мгновений ощущения чего-то липкого на коже исчезли, а створки дверей уже впереди меня разъехались, открывая мне проход. Как только я покинул камеру дезинфекции, двери опять плотно закрылись.       Обдумать свое положение я не успел, потому как до моего слуха тотчас же донеслись крики и грохот, исходившие из ближайшей комнаты. Я сразу поспешил туда.       Это опять оказалась уборная, едва забежав внутрь, я увидел, как двое пациентов вытаскивают из крайней кабинки неудачно спрятавшегося сотрудника, одетого в голубой костюм химзащиты наподобие тех, что носили работники подземной лаборатории.       — А, это же наш дорогой доктор Эндрю! — иронично протянул один из пациентов, тот, что был выше и крепче своего помощника, и силой поставил трясущуюся жертву на колени.       По виду второго пациента я сразу определил, что он из них двоих — «ведомый», человек, слабо понимающий действительность, но зато готовый охотно выполнять все указания.       — Я… не доктор, — сбиваясь от страха за свою жизнь, пролепетал сотрудник, которого назвали именем Эндрю, — я просто… ассистент! Помогал им… с аппаратурой, в основном!       — Ну что ты? — издевательским тоном отозвался первый пациент. — Мы все тебя хорошо знаем, как и твои необычные наклонности. Я видел, как ты заставлял того слепого урода из сто пятнадцатой камеры ласкать твой член. И я каждый день вспоминаю, как ты облизывал мое ухо, — в его голосе заиграли совсем неприятные нотки, отчего доведенный до ужаса доктор одновременно со страхом и мольбой во взгляде покосился на меня, — но ты не волнуйся, знаешь, мне даже понравилось — ты хорошо управляешься своим языком, — он грубо провел пальцами по губам обомлевшей жертвы, — хочешь, я дам тебе полизать кое-что другое?       С этими словами первый пациент приспустил свои штаны и кивнул своему помощнику, и тот, доселе стоявший с отрешенным видом, ухватил попытавшегося вырваться доктора за шею. Тут уже и я опомнился, кинувшись на подмогу несчастному.       — А ну пошел вон отсюда, — бросил я, подхватив пациента-насильника под руки, и буквально вышвырнул его в коридор.       Тот упал на пол, запутавшись в собственных приспущенных штанах, второй же пациент так и остался стоять на месте, удерживая перепуганного доктора Эндрю.       — Ты чего?! — возмущенно выпалил первый, медленно поднимаясь на ноги. — Тебя кто звал сюда?! Чего лезешь без очереди?! Мы первые его нашли! Будешь третьим после нас!       — Я сказал: пошел вон, — твердо повторил я, стараясь держать в поле зрения и его, и второго пациента, — чтоб я тебя здесь не видел. Иди в тот угол, садись на тот табурет и сиди там, пока я не разрешу тебе встать.       — А ты какого хрена указываешь мне?! — со злостью ответил пациент, делая шаг по направлению ко мне, правда не очень уверенно.       — Ты еще повозмущайся мне тут! — повысил голос я и указал на стоявшую возле стены каталку, снабженную ремнями. — Я тебя сейчас привяжу к этой каталке, если ты не сделаешь то, что я сказал. И штаны подтяни!       — Ты чего буйный такой? — с опаской спросил он, отступая назад и снова падая, хотя еще недавно сам выглядел грозно.       Встревоженный, неуклюжий, со своим прибором в рабочем состоянии, постоянно спотыкающийся, он выглядел совсем нелепо, даже отчасти комично. Только мне было не смешно: я не знал, доведется ли вообще когда-либо еще смеяться.       — Я тебе сейчас покажу буйного. Встань с пола, подтяни штаны нормально и делай то, что я тебе сказал, — повторил я.       Еще немного подумав и, видимо, оценив риски, пациент развернулся и поплелся в дальний угол коридора к табурету.       Я вновь посмотрел на второго пациента, который все еще крепко держал в своей хватке пленного. Это был совсем невменяемый психически больной, его голова несильно тряслась, и он все это время не сводил пустой взгляд с моего лица.       — Отпусти его, — потребовал я, и он сразу разжал хватку, — вот так. Теперь иди в коридор и сядь у стены, вот там, — я указал в нужную сторону.       Этот пациент также послушался меня и тихо вышел через открытую дверь. Только тогда я обратил внимание на сжавшегося возле умывальника доктора Эндрю. Он был очень сильно перепуган: по-видимому, я для него стоял в одном ряду с этими двумя, которые чуть было не заставили его ублажать их.       Я смотрел на его жалкий вид, и меня охватывали смешанные чувства. С одной стороны, он был слаб и беспомощен перед лицом нависшей смертельной угрозы, по-человечески мне было его жаль, поскольку я понимал, что он вряд ли сможет пережить этот кошмар. С другой стороны, мне также было отлично известно, что он, как и все остальные, издевался здесь над людьми, очевидно, получая от этого не только деньги, но и удовольствие.       — Не трогайте меня! — заявил он, спешно вставая с пола.       Я смерил его взглядом. Самым неприятным в этом человеке были его глаза, какие-то пронзающие, недобрые. Я сразу вспомнил, как точно такие же люди заставляли меня смотреть на экраны, на которых транслировались жуткие образы, вызывавшие противоестественный ужас, неуемную панику, вспомнил, как бесцеремонно и грубо они обходились со мной и другими людьми, как швыряли в кресло и били по лицу. Может быть, этот Эндрю тоже был в числе тех, кто «работал» со мной.       Быстро преодолев расстояние до него и посмотрев ему прямо в его мелочные глаза, я с размаху ударил его кулаком по лицу: от моего удара он не устоял на ногах и съехал по стене на пол. Больше бить его я не стал. Бесчеловечно это. Бить того, кто слабее, даже если он это заслужил.       — Это за все, что ты сделал здесь, — с презрением проговорил я, смотря на то, как он стирает кровь с рассеченной губы, — хотя на самом деле ты заслуживаешь гораздо большее.       Даже просто находиться рядом с ним мне было противно, потому я, больше ничего не говоря, вышел обратно в коридор. Тихий пациент куда-то пропал, а первый, которому я сказал сесть на табурет в дальнем углу, так и сидел там, с упоением занимаясь самоудовлетворением. За свои десять лет работы санитаром я перевидал такую картину тысячу раз, потому сейчас от увиденного я не испытал ничего, кроме облегчения. Будет менее агрессивным.       Оставив все это безумие позади, я пошел дальше, прихрамывая и гадая, с чем еще мне придется столкнуться. Не успел я повернуть за угол, как оттуда навстречу мне выскочил еще один пациент и сбил меня с ног, громко крича что-то неразличимое. Стоило только мне подняться, потирая ушибленный затылок, как из-за поворота выбежал второй пациент, опять опрокинув меня на пол. Я ударился во второй раз. Какое там «во второй»? Моя голова уже просто гудела от ударов, казалось, что еще немного — и она взорвется от внутреннего напряжения. Я в любом случае уже получил одно сотрясение мозга, когда потерял сознание: теперь меня постоянно мутило и шатало из стороны в сторону. Головная боль была ужасной.       — Совсем уже с ума посходили тут! Нормального языка не понимаете! Что, бить вас надо?! — крикнул я вслед убежавшим пациентам, злясь скорее от отчаяния, но тотчас же осекся.       Мне стало как-то стыдно от собственных слов, я даже словил себя на том, что мне захотелось извиниться за них перед этими несчастными людьми: их вины не было в том, что они вели себя так. Я слишком долго думал только о себе и своих страданиях, а ведь я пробыл тут совсем недолго в сравнении с большинством из них — многие пациенты содержались в клинике годами. Они, должно быть, не были такими раньше. Наверняка их состояние ухудшилось радикальным образом от такого зверского обращения: здоровый человек сойдет с ума от постоянных унижений и издевательств, а что говорить о больном? Мне не стоило говорить так. Не стоило… Они и так пережили слишком многое.       В надежде, что те двое не услышали моих слов или не придали им значения, я побрел дальше, пока не оказался в совершенно темном зале. При помощи прибора ночного видения я определил, что помещение, в котором я оказался, походило на некий операционный театр: над первым уровнем располагался второй, с которого можно было наблюдать за ходом проводимых в зале хирургических операций.       Внезапно наверху, на втором уровне, кто-то появился, и мне в лицо ударил яркий слепящий свет, усиленный в сотни раз прибором ночного видения. Только приглядевшись, я сумел различить недоуменное лицо пациента Арчимбода, светившего на меня фонариком.       Я потерял контроль над собой.       — Что, не ожидал? Не ожидал, да?! — в бешенстве прокричал я, и тот бросился бежать прочь в страхе. — Иди сюда! Иди сюда, я сказал!!!       Достать его не представлялось возможным, но даже сквозь пелену своей неудержимой ярости я сообразил, что подъем наверх должен располагаться где-то поблизости. Мой разъяренный взгляд упал на старый покосившийся стул — я схватил его и с размаху ударил им стену. Хрупкий стул разлетелся в щепки от моего яростного удара — я подобрал с пола обломок его деревянной ножки, метнув злобный взгляд в сторону, и кинулся к первой же двери:       — Беги-беги! Сейчас я тебя поймаю и..!