Подопытный

      За дверью обнаружилась лестница, ведущая наверх, и я, не теряя ни секунды, бросился туда. Мой разум словно заволокла пелена — у меня не осталось других мыслей или побуждений, кроме устойчивого желания найти проклятого пациента Арчимбода и заставить его поплатиться за свои деяния. Я никогда ранее не пребывал в таком состоянии: злом, неуправляемом. Но в тот момент я даже не задумывался над такими вещами.       Наверху царила такая же непроглядная тьма, как и внизу, но благодаря прибору ночного видения я мог прекрасно ориентироваться. У меня было явное преимущество перед пациентом Арчимбодом: свет фонарика сразу выдал бы его местоположение, зато       Я мог спокойно перемещаться, не опасаясь того, что он подберется ко мне незамеченным. Тем не менее, определить, где спрятался этот больной сукин сын, я пока не мог. Здесь по кругу над операционной располагались несколько комнат, в одной из которых он наверняка и скрылся.       — Я тебя отыщу, даже не пытайся прятаться! — разгневанно выпалил я и распахнул первую дверь. — Отыщу и буду бить! Думаешь, тебе все дозволено?! Ты у меня кровью изойдешь, подонок!       В комнате не было ничего, за исключением нескольких единиц старой потрепанной мебели: шкафчиков для хранения одежды, стоявших у стены, и пары стульев. Я подбежал к стене и поочередно заглянул во все укрытия, но вопреки моим ожиданиям внутри никого не оказалось.       Выбежав из первой комнаты, я устремился во вторую, расположенную по соседству. Здесь было все то же самое — мебель, сваленная на пол, какие-то разбросанные грязные тряпки и ни единой живой души. Тот факт, что я не мог отыскать зарвавшегося пациента, доводил меня просто до белого каления, лишая последних остатков контроля над собой. Выходя, я со злостью хлопнул дверью, да так сильно, что она опасно задрожала на хрупких петлях. Оставалась последняя комната, больше пациенту Арчимбоду прятаться было негде.       — Не прячься, трус! — прокричал я, открывая дверь.       Дверца одного из шкафчиков, находившихся в комнате, скрипнула, плотнее прижавшись к его стенке, и я сразу понял, где скрывается тот, кого я ищу. Отшвырнув ножку стула к стене и одним махом пробежав расстояние до нужного мне шкафчика, я резко распахнул слабо удерживаемую изнутри дверцу и вытащил наружу хнычущего пациента. Встряхнув его как следует, я уставился на исхудавшее лицо со впалыми щеками и к своему ужасному разочарованию увидел, что передо мной был вовсе не Арчимбод, а кто-то другой, забитый и еле державшийся на ногах.       — Где Арчимбод? — в недоумении и злобе от бессилия крикнул на него я, но пациент только в ужасе затрясся, не решаясь даже поднять глаза на меня.       Лучше бы он ответил хоть что-то, что угодно, но это его бездумное молчание только разозлило меня еще сильнее. Вне себя от накатившей ярости, я ударил его по щеке и отбросил к стене — он упал на пол и пополз куда-то, ничего не разбирая в темноте и тихо хныча, как маленький ребенок. Лишь когда я услышал это, с моих глаз будто спала пелена: я вмиг осознал, что творю и что уже успел натворить. Я замер, взявшись за голову, не зная, что делать дальше.       «Боже мой… — в ужасе и отвращении подумал я, опуская руки, — что же я делаю? Зачем? Зачем я рыскаю тут в темноте, словно дикий зверь, выслеживающий свою жертву? Зачем ударил этого несчастного слабого человека? Я ведь не такой, как все эти замученные психически больные… Тогда почему я веду себя в точности, как они, преследуя слабых и поддаваясь немотивированной жестокости?!»       Как же возненавидел я себя в этот отвратительный момент! Одним необдуманным, безрассудным поступком я поставил себя в один ряд с психиатрическими пациентами. А в один ли? Психически больные люди не сдерживают себя, действуют, повинуясь импульсам и спонтанным эмоциям, но когда они поступают так, их действия можно объяснить влиянием заболеваний, тяжелых, в большинстве случаев, неизлечимых недугов. А я? Я всегда считал себя здоровым человеком, но психическое здоровье в данном случае является не привилегией, а ответственностью. Их агрессию и вспыльчивость можно было оправдать, а мою — нет. Я должен был держать себя в руках, для меня не было никаких оправданий и быть не могло!       Не любую ошибку можно исправить, но признать ее — уже означает сделать первый шаг. Я опустился рядом со сжавшимся пациентом, которого я ударил в порыве гнева.       — Прости меня, пожалуйста, — у меня вышло так неуверенно, так… безвольно, — я не должен был бить тебя, прости. Я не знаю, зачем сделал это, сорвался просто… наверно.       Я не буду больше так делать, обещаю тебе.       Пациент никак не отзывался: не понимал, должно быть, кто его ударил и кто говорит с ним теперь. Он ничего не видел в темноте, я даже не знаю, как он забрался-то сюда, на второй уровень. Это был совсем тяжелый, невменяемый пациент, что делало мой проступок еще более низким и мелочным.       — Поднимайся, вот так, — сказал я, помогая ему встать с грязного пола и удерживая его под руки, — давай, я выведу тебя на свет. Пойдем, аккуратно, переступай порог здесь.       Посмотрев в его лицо уже трезвым взглядом, я ужаснулся: все оно было покрыто уродливыми шрамами, некоторые из них выглядели довольно свежими. Одну вещь я так и не мог понять: зачем, даже проводя на людях эксперименты, нужно было так издеваться над ними? Какими безумцами, бессердечными садистами нужно было быть, чтобы вершить такое? Или «Меркоф» специально так подбирали персонал, чтобы проблем возникало меньше?       Я помог беспомощному пациенту спуститься вниз и отвел его назад, в тот самый коридор, по которому я шел до этого, и где было довольно светло. Лишенный воли и желания бороться человек даже не пытался сопротивляться, слепо повинуясь мне. Как же много отняли у них всех эти мерзавцы из «Меркоф»…       — Ну вот, видишь, здесь уже светло, — стараясь говорить мягко, обратился я к своему пациенту, — иди туда, в ту комнату. Это уборная, приведи себя в порядок и умой лицо.       Доктор по имени Эндрю уже куда-то убежал, потому я, не опасаясь, оставил пациента одного и побрел обратно в операционный театр, попросту не зная, куда еще можно было идти. Вместе с тем, я понимал, что отыскать Арчимбода уже вряд ли получится — слишком много времени было упущено.       Да и зачем мне было искать его? Разве ОН был виноват в том, что произошло? В том, что меня чуть было не сожгли заживо, была вина лишь одного человека — меня самого — Я должен был сохранять бдительность! И ладно, если бы я не знал, что можно ожидать от психически больных… Если и нужно было на кого-то злиться, то только на себя.       Вернувшись в операционный театр и осмотрев его уже внимательным взглядом, я обратил внимание на очередную очистительную камеру дезинфекции, которую не заметил изначально, будучи охваченным приступом ярости. Воспользовавшись пропуском мертвого охранника вновь, я прошел внутрь.       «А ведь он так и не узнал, какую услугу невольно оказал какому-то подопытному», — подумал я об этом охраннике, в то время как мое тело покрывал липкий распыляемый раствор. Мне следовало бы поблагодарить этого человека, как и того оперативника, у которого я позаимствовал прибор ночного видения, но, боюсь, моя благодарность была им уже не нужна.       К сожалению, после того, как я вышел в следующий коридор, очередной из десятков, переплетенных тут, автоматическая дверь позади меня заклинила, не желая больше открываться.       «Не к добру это», — мелькнуло у меня в голове.       За то время, что я бродил по запутанным коридорам «Маунт-Мэссив», это место уже успело вытянуть из меня последние жизненные силы: каждое новое помещение было ужаснее предыдущего — здесь все было пропитано таким жгучим всепоглощающим безумием, что даже один вид обшарпанных, потускневших от времени стен медленно сводил с ума. Казалось, само здание клиники было настроено против меня: то и дело предательски поскрипывали прогнившие деревянные доски, гас свет, что-то где-то падало, оглашая пустынные коридоры ужасающим грохотом. Казалось, что автоматические двери намеренно закрывались позади меня, отрезая мне путь к отступлению, что решетки сами возникали на окнах, а стекла становились непробиваемыми… Разумом я понимал, что это все было только мое отягощенное ужасом близкой смерти и новых страданий ошибочное восприятие, но мои душевные силы были исчерпаны. Не знаю, что заставляло меня идти вперед, идти вопреки боли и страху. Человеку не дано познать свои скрытые резервы, пока он не столкнется с крайностью.       Новый коридор был отлично освещен, но мне все равно становилось крайне тревожно оттого, что теперь вернуться назад я уже не мог. Я не знал, что ждет меня здесь, но как       Я уже смог убедиться, впереди могли поджидать только новые опасности… За первым же поворотом обнаружились растерзанные тела и чьи-то кровавые следы. Я остановился, невольно задержав полный ужаса и омерзения взгляд на одном из тел: складывалось впечатление, что этого человека просто порезали на куски, предварительно вспоров ему живот и грудную клетку. Из его рук и ног были вырезаны отдельные мышцы, содраны с костей, неаккуратно, грубо. Кое-где на костях остались зазубрины… Но, пожалуй, самым пугающим во всем этом было то, что одет этот зверски убитый человек был в одеяние пациента клиники…       До этого я видел, как пациенты избивали и калечили сотрудников «Меркоф», но они практически не трогали своих собратьев по несчастью. Максимум, на что они были способны до сего момента — единичные удары, вызванные мимолетной агрессией. Но это…       Ком подступил к моему горлу, а ноги начали подкашиваться, я уже не обращал внимания на боль. Вернуться назад уже было невозможным. Поборов кое-как медленно подступающую панику, я быстрым шагом двинулся вперед, проходя мимо огромной лужи крови, но тут прямо передо мной, словно из ниоткуда, возник темный туман и стремительно пронесся по коридору. У меня вырвался возглас дикого ужаса, от неожиданности я отскочил и, поскользнувшись на жидкой крови, растянулся на полу. Ничего не соображая, я отполз к стене, продолжая стенать.       «Волрайдер!» — вне себя от жути подумал я.       Темный туман исчез так же неожиданно, как и появился.       «Да что… да что… Почему? Почему это происходит?» — пытаясь справиться с паническим приступом, мысленно вопрошал я.       Только спустя какое-то время я опомнился.       «Он не тронет меня. Не тронет… Если бы он хотел меня убить, уже смог бы сделать это два раза», — убеждая себя в этом, подумал я, медленно поднимаясь.       Бинты на ногах размокли от крови, и теперь раны ощутимо давали о себе знать. Но оставаться на месте было нельзя, как и раньше. Тем более, сейчас. Откуда-то издалека до моего слуха доносились жуткие крики, не похожие ни на что другое, что мне доводилось слышать до этого, и еще почему-то странный звук, отдаленно напоминавший шум циркулярной пилы или чего-то подобного. Волрайдер убил там кого-то…       — Не тронет… Не тронет, — прошептал я, направляясь по единственному пути вперед и чувствуя, как трясутся руки.       Если бы только где-то поблизости обнаружился какой-то другой проход: незапертая дверь, вентиляционная шахта, какой-нибудь люк, да что угодно… Но нет! Я мог только медленно приближаться к ужасающим звукам, чувствуя, как страх перед неизвестностью все больше одолевает мой затравленный разум. Я даже не представлял, что может издавать такие звуки в такой момент.       «Может быть, кто-то из пациентов отыскал какой-нибудь хирургический инструмент? Это было бы хуже всего», — подумал я, отчаянно пытаясь подготовить себя морально к тому, что может скрываться за жуткими звуками, которые то стихали, то возобновлялись вновь.       По крайней мере, криков больше слышно не было.       «А может, там просто что-то сломалось и заклинило в рабочем состоянии?» — предположил я, осторожно переставляя ноющие ноги.       Появление Волрайдера сильно напугало меня: в какой-то момент от морального перенапряжения мой разум словно закрылся от страха, перестал воспринимать внешние угрозы адекватно, но пронесшийся в метре от меня темный туман напомнил мне, что с бегством отца Мартина опасность на самом деле никуда не исчезла. Волрайдер преподал мне один важный урок: никогда нельзя расслабляться. Никогда!       Отвратительный шум раздавался уже совсем близко — я осторожно заглянул за угол и увидел, что одна из дверей распахнута. Весь коридор был залит просто немыслимым количеством крови. В конце коридора виднелась открытая вентиляционная шахта, наподобие той, через которую я пробрался из лаборатории в заброшенный блок, где укрывался Глускин. Но чтобы попасть к шахте, нужно было пройти мимо открытой настежь двери, ведущей в комнату, откуда и доносились леденящие душу звуки…       Собравшись с силами и понимая, что другого пути просто нет, я двинулся по коридору под аккомпанемент бешено бьющейся в висках крови. Возле распахнутой двери я остановился, не решаясь заглядывать внутрь. Когда мерзкий лязг металла и еще что-то, отдаленно напоминавшее хруст и хлюпанье, вновь донеслось до меня из комнаты, я вздрогнул, с трудом подавив стон. Там что-то было… Что-то ужасное, невообразимое… Я тихо сделал шаг к двери и медленно заглянул в открывшийся проем. Мое сердце сжалось, не желая сокращаться более, весь воздух из груди будто вышибли. Нечеловеческий ужас ледяным потоком разлился по всему моему телу…       В комнате на полу сидел исхудавший пациент Фрэнк Манера, весь вымазанный с ног до головы свежей блестящей кровью, со слипшимися сальными волосами и грязным озверевшим лицом. У его ног в огромной бурой луже лежало изувеченное, буквально выпотрошенное тело какого-то человека, на котором еще кое-где висели красные от впитавшейся крови лохмотья, некогда бывшие старым одеянием пациента клиники. Тело было неоднократно разрезано, местами как будто даже порвано на куски… От такого зрелища в меня в глазах помутилось, я даже невольно вцепился в край дверного проема. Я пытался подготовить себя морально к тому, что в этой комнате может обнаружиться нечто подобное, но все оказалось тщетно. На самом деле, к такому привыкнуть нельзя, хотя еще совсем недавно я был уверен в обратном. Хуже всего было то, что Манера сидел лицом к коридору и попросту не мог не заметить моего появления… Его прищуренные злобные глаза уставились прямо на меня, отчего вдоль моей спины пробежал мерзкий холод. Я медленно перевел дикий взгляд на разрезанное тело, затем опять посмотрел на пациента Манеру.       — Нравится? — спросил он, прерывая звенящую тишину.       От ужаса я лишился дара речи и теперь просто стоял столбом, прижимаясь к дверному проему.       Манера достал из-за спины ручную циркулярную пилу, которую я от шока не заметил поначалу, и от одного вида которой меня бросило из холода в жар. Мне сразу бросилось в глаза то, что диск пилы был кое-где покрыт ярко-красными пятнами. Манера опустил взгляд вниз на изрезанное тело, не выпуская свой жуткий инструмент, орудие убийства, из рук.       — Он сладкий. В меру жесткий. Как я люблю, — с вожделением прокомментировал он. Не сводя безумный взгляд со своей жертвы, Манера включил пилу и, скривившись в отвратительнейшей ухмылке, медленно срезал целую мышцу с кости мертвого пациента, взяв ее во вторую руку. Я почувствовал, как трясется челюсть. Манера посмотрел на мое наверняка бледное от созерцаемого ужаса лицо и вытянул правую руку вперед, направив диск пилы в мою сторону.       — Ты следующий, санитар, — со вкусом проговорил он и, не отрывая звериного взгляда от меня, резко запустил в рот срезанное мясо, вгрызаясь в него и рыча.       Я с трудом подавил подступивший приступ тошноты, даже зажав рот рукой. Казалось, пол уплывает у меня из-под ног… Вместо того, чтобы делать что-то, я почему-то стоял и непонятно чего ждал…       Я хорошо знал этого пациента, и он тоже меня узнал. Манера лежал в мужском отделении в то время, когда я работал там. Мне было отлично известно, что этот человек крайне жесток и антисоциален, и что он может создать огромные проблемы в минуты своего кататонического возбуждения. Никто из санитаров не рисковал возить его куда-либо в одиночку, даже в то время, когда он пребывал в состоянии ступора, я же лишь однажды осмелился вывезти его один в ванную и то только потому, что Манера находился в бессознательном состоянии. Он был без преувеличения самым опасным и неуправляемым пациентом из всего отделения — даже с Глускиным было гораздо меньше проблем, — но только теперь я осознал, насколько ужасен был Манера на самом деле.       Словно желая шокировать меня еще сильнее, обезумевший вконец пациент принялся вгрызаться в ногу убитого человека, разрывая зубами остатки его мышц и отрывая их от красных от крови костей, при этом рыча, как хищный зверь.       Только тут я, наконец, пришел в себя и, ничего не соображая, бросился бежать, как мог, не обращая внимания на боль в ногах, в сторону открытой вентиляционной шахты. Пока у него была в руке циркулярная пила, нельзя было даже пытаться связываться с ним.       Позади себя я услышал отчаянное: «Мясо мое!» Это был даже не Глускин с ножом… Подбежав к вентиляционной шахте, я подпрыгнул, ухватившись за ее край, и быстро подтянулся на руках. Оказавшись внутри, я сразу пополз вперед. Мне оставалось только надеяться, что пациент не полезет наверх за мной.       — МОЙ! ТЫ МОЙ! — донесся до меня озлобленный крик, но по тому, как он отдаляется, я понял, что Манера не стал преследовать меня.       Только когда я прополз по шахте не меньше пяти метров и убедился, что опасность вроде миновала, я позволил себе остановиться и обдумать увиденное. Жуткое зрелище Манеры, отрывающего зубами человеческое мясо от костей, стояло у меня перед глазами, не желая исчезать. Сердце буквально выскакивало из груди.       «Он каннибал… он каннибал, — немея от ужаса, подумал я, смотря в открывшийся внизу проход в очередной коридор, — вот о каком мясе он говорил все это время… А я уговаривал его поесть, кормил с ложки… Господи, не бросай меня, прошу!»       Я спрыгнул вниз, понимая, что залезть обратно уже не получится, и очутился в узком коридоре. Справа от меня располагалась небольшая комнатка, которая, скорее всего, служила кабинетом кому-то из докторов, и дверь в которую была сорвана с петель. Следующая находилась аж в конце коридора. Но не успел я решить, что делать дальше и куда идти, как дальняя дверь резко открылась, и в коридор выскочил разъяренный пациент Манера, вооруженный своим страшным инструментом.       Я в ужасе осмотрелся и понял, что сам загнал себя в ловушку: единственный путь мне перекрыл этот безумец.       — Накорми меня! — завопил Манера и побежал на меня, выставив вперед свою визжащую пилу…