Подопытный

      Я медленно прошел до конца коридора, ничего не замечая и смотря в одну точку перед собой. Перед моими глазами словно завис образ умирающего Манеры: его передернутое болью лицо, судорожно цепляющаяся за меня ледяная рука, округленные от предсмертного ужаса глаза… Он погиб только по своей собственной вине, но мое сердце рвалось от осознания того, что я не смог его спасти. Последними словами несчастного пациента были не какие-то пространные изречения, а простое и полное отчаяния «помоги мне»… Мольба о помощи, обращенная ко мне. Я сделал все, что было в моих силах, но на самом деле я не сделал ничего. Я позволил ему умереть.       Я остановился, пошатываясь, и медленно закрыл глаза. Как же больно было…       Сколько смертей я видел за эти последние часы, сколько страдания, безнадежности, безумия, сколько диких криков слышал… Это всеобщее человеческое горе вытеснило все остальное из моей измученной души, заполнило ее своей беспроглядной тьмой, тяготой. Не осталось ничего, кроме могильного холода.       — Господи, почему ты шлешь это все нам? За что? — прошептал я, не открывая глаза. — Если ты видишь это все? Если ты нас любишь…       Сколько душ загубила жуткая «Маунт-Мэссив»… Сколько слез и потоков крови видели эти стены… Пациенты опустились ниже диких неразумных зверей в своей невыразимой жестокости, но никому не дано было пасть ниже бесчеловечных выродков из «Меркоф», допустивших такое. Все эти страдания были исключительно на их вине, вся кровь, которую пролил Манера, Волрайдер и все остальные, на самом деле оседала только на их руках. На руках таких людей, как тот высохший старик-ученый, оставшийся в стенах подземной лаборатории, как доктор-извращенец по имени Эндрю, который использовал пациентов для реализации своих грязных фантазий, как Трагер и Блэр, как все те бесчисленные охранники, избивавшие меня и других пациентов, имена которых мне уже не дано было узнать… Именно они были повинны в этом.       — А я знаю, почему… — продолжил свой обращенный неизвестно к кому монолог я, — ты просто нас не слышишь. Наши слезы и мольбы заглушаются миллионами радостных голосов, воздающих хвалу твоему имени и деяниям в храмах. Наш плач не способен пробиться через их восторженные крики. Я все понимаю…       Нас всех принесли в жертву на алтаре науки, как говорил пациент в комнате с доской, на которой была написана система уравнений, но он ошибался. Нет, не науки — наживы, алчности. Я не знал, для какой цели была создана технология морфогенетического кондиционирования, но конечное ее назначение состояло именно в извлечении прибыли. Технологию приобрели бы правительства мировых держав, а мы все так и остались бы в конечном итоге пустыми и ничего не значащими числами в финансовых отчетах компании.       Я открыл глаза и, тяжело дыша, с трудом справляясь с подступившей волной горечи, тихо покачал головой. Подняв опустошенный взгляд к потолку, я прошептал:       — Помоги мне. Помоги мне, прошу тебя.       Постояв в безмолвном ожидании еще какое-то время, я устремил взгляд вперед, на расположенную передо мной в конце коридора очередную очистительную камеру, двери в которую были заблокированы.       «Я выживу, — мелькнуло у меня в голове, — выживу, несмотря ни на что. Что бы они ни делали, я выживу».       Собрав свои разрозненные истощенные силы, я, прихрамывая на обе ноги, направился к ожидавшим меня автоматическим дверям. Прислонив к считывающему устройству испачканный в крови пропуск охранника, я молча шагнул вперед, когда створки разъехались передо мной. Как же показательно это все было! «Меркоф» устанавливали дорогостоящее и сложнейшее в эксплуатации оборудование там, где оно было необходимо, но сделать хотя бы косметический ремонт, чтобы привести эти обшарпанные стены с потрескавшейся и отколовшейся штукатуркой в нормальный вид, никто и не думал. Руководство экономило на всем, даже на собственных сотрудниках и их комфорте. О пациентах не стоило и говорить…       Каким же огромным был этот медицинский блок! Я вышел из камеры и попал в очередной коридор, точно такой же, как тот, где я пребывал до того.       «Может быть, я заблудился и опять хожу кругами?» — подумал я, осторожно обходя огромные лужи крови на грязном полу.       Здесь тоже повсюду были разбросаны мертвые тела, а вдоль стены были не слишком аккуратно расставлены в ряд оторванные головы…       «Манера не мог сделать это… — пронеслась у меня леденящая душу мысль, в то время как я в немом ужасе косился на открытые рты с высунутыми наружу языками и налитые кровью стеклянные глаза, — он попросту не мог попасть сюда — у него не было электронного пропуска… Может, это все-таки Волрайдер? Но зачем ему складывать оторванные головы в ряд? Он не делал этого в подземной лаборатории…»       Уже ничего не воспринимая от морального истощения, я медленно побрел, куда глаза глядят. У меня уже даже не было какого-то четкого плана спасения. Внезапно до меня откуда-то издалека донесся безумный истошный крик:       — Приближается урага-а-ан — и никому его не останови-и-ить! Приближа-а-ается урага-а-ан — и никому его не останови-и-ить!!!       Такое мог кричать только кто-то из пациентов.       «Боже… Что у него в голове?» — со смесью сожаления и неприязни подумал я, двигаясь дальше.       Безумные крики все нарастали, теперь они сопровождались еще каким-то непонятным грохотом и стуком. Я почувствовал, как внутри меня нарастает скользкий страх.       — Сюда! Там был какой-то шум! — хрипло проорал кто-то другой уже совсем близко от меня.       — При-и-иближа-а-ается урага-а-ан — и никому-у-у его не останови-и-и-ить!!!       Их там было, как минимум, двое. Я в страхе прижался к стене — мне, как никому, было известно, что стоять на пути у перевозбужденных пациентов, особенно если они чувствуют поддержку друг друга, может быть очень опасно. В ту же секунду из-за поворота выбежала целая толпа пациентов, я даже не сразу сумел сосчитать их количество.       — Это он!       — К черту! К чертям его!       Я попятился, чувствуя, как учащается биение утомленного сердца, и уже вознамерившись бежать назад, к камере дезинфекции.       — Стойте! Он не из них! — оборвал безумные возгласы один из пациентов, и все остальные разом смолкли и остановились в проходе.       Тяжело дыша, я тоже замер, смотря прямо в злые прищуренные глаза того пациента, что остановил не успевшую начаться погоню. Внутри меня опять разыгралось уже ставшее привычным чувство неконтролируемого страха, но в этот раз ситуация была гораздо хуже, чем во все предыдущие: я был один, а пациентов было шесть… И все они были вооружены каким-либо оружием: ножами, кусками арматуры, либо досками со вбитыми в них гвоздями… Я мог попытаться убежать от одного человека, но убегать от такой толпы было равносильно бегу от стаи бешеных псов.       Только сейчас я немного рассмотрел этих людей. Мне сразу бросился в глаза высокий и крепкий человек, стоявший в центре коридора, который и одернул остальных — в его уверенном волевом взгляде и ровном положении я сразу разглядел лидера; он, по-видимому, и сплотил всех остальных вокруг себя. Этот человек определенно был самым опасным из всей группы, поскольку в его полных лютой ненависти глазах отчетливо читалась искра чувства реальности. Не надо было быть психологом, чтобы понять, что это — очень жестокий и беспринципный человек. Хуже всего было то, что в его правой руке был зажат огромный окровавленный нож… Этот человек единственный из всей группы был полностью одет, что тоже говорило немало.       По его правую руку стоял раздетый по пояс молодой парень, тоже довольно крепкий, чье тело было полностью покрыто ужасными застарелыми шрамами. Всем своим видом он напоминал цепного пса, готового броситься на жертву по одному слову хозяина. Сейчас такой жертвой для него был именно я, и только распоряжение старшего пациента останавливало его от кровавой расправы.       Рядом с ним вертелся другой человек довольно молодого возраста, настолько перевозбужденный и неадекватный, что даже простое нахождение на месте давалось ему с трудом. Он периодически подскакивал и дергал рукой, в которой был зажат обломок деревянной доски с вколоченными погнутыми от ударов гвоздями. Именно он и вопил больше всех остальных, выкрикивая абсолютно лишенные смысла вещи.       По левую руку лидера стоял невысокий мужчина в одной только изодранной майке, настолько изуродованный, что от одного взгляда на него меня начинало мутить. На его голове была расположена огромная открытая рана, уже несвежая и, по-видимому, зараженная инфекцией. Я в ужасе отметил, что этот изувеченный человек был оскоплен.       У него за спиной стоял еще один пациент, скрестивший покрытые шрамами худые руки на груди. Все его лицо было изъедено ужасающими язвами, похожими на трофические, а один глаз и вовсе отсутствовал… Он был весь перекошен то ли от сводящей челюсть боли, то ли от неудержимой злобы по отношению ко всему миру, что обрек его на такие страдания.       Наконец, позади всех остальных жался истощенный, истеричный паренек, который не мог удержать слезы и постоянно хватался за голову. Со стороны он мог показаться безобидным, но мне сразу стало понятно, что этот человек был доведен до полной крайности, до нервного срыва, потому даже одно неосторожное движение могло спровоцировать его зверскую жестокость, которая, несомненно, была бы в его глазах самозащитой.       — Ты кто такой? — смотря на меня исподлобья, жестким голосом спросил лидер.       — Меня зовут Дэвид, — коротко ответил ему я — мне было известно, что они просто растерзают меня, если у них появится хотя бы подозрение на счет того, что я мог быть сотрудником.       — Из какого ты блока? — продолжил тот.       — Я из мужского отделения, — смотря ему в глаза, отозвался я.       Перевозбужденные больные почти всегда смотрят в глаза, причем часто не моргая.       — Он лжет! — взвизгнул дерганный пациент, который не мог устоять на месте.       — Он один из них! Вздернуть его! — подхватил его возгласы другой, изуродованный язвами.       — Заткнись! Заткни-ись! — взвыл, схватившись за голову, самый последний.       — Тихо! — рявкнул лидер, и все остальные замолчали, ожидая его дальнейших слов, он же взял за руку изуродованного пациента, стоявшего слева от него, и подтолкнул его ко мне. — Он — из мужского отделения, — я оглядел страшные порезы на теле несчастного, — а ты слишком целый.       Я не вполне понял, что он имел в виду, но все же ответил, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно:       — Меня привезли несколько дней назад.       — Дай мне! — завопил беспокойный пациент, но сразу умолк, когда заговорил лидер.       — Какой у тебя диагноз?       Я сразу сообразил, что выдам себя с головой, если озвучу хоть какое-то научное название психических заболеваний, потому я решил поступить по-другому.       — Я не знаю. Со мной говорит кто-то иногда, он внутри меня. Доктора утверждают, что я болен, — монотонным голосом ответил я — сейчас от того, насколько они поверят мне, зависела ни много ни мало моя жизнь.       — Он сотрудник! Как и тот первый, с камерой, который резать отказался! — с непередаваемой злостью заявил стоявший справа от лидера молодой пациент.       — За что тебя положили в клинику? — не обращая ни на кого внимания, поинтересовался лидер, продолжая изучать меня взглядом.       — В каком смысле? — переспросил я.       — К черту! К черту его, суку! — словно взбесился изуродованный пациент, стоявший теперь в опасной близости от меня.       — Смерть и налоги, и смерть, и налоги, и смерть.! — начал безудержно вопить стоявший справа от лидера дерганный паренек и в конце концов ударил своей доской стену.       От их криков пациент на заднем плане мучительно завыл, обхватив голову руками, и опустился на корточки.       — Какое преступление ты совершил? — жестко прервал их безумства лидер.       «Или они меня убьют, или я сойду с ума…» — в ужасе промелькнуло у меня в голове.       — Я убил, — успело сорваться с моего языка, и только тут я осознал, что совершил ошибку.       Все эти люди, стоявшие сейчас передо мной и такие ужасные в своем жестоком безумии, были ярыми преступниками, на счету каждого из них, наверняка, было даже не одно и не два убийства. Они все были признаны невменяемыми, недееспособными по итогам экспертизы, но по глазам пациента-лидера я видел, что он точно упивался человеческим страданием, убивая людей намеренно, со вкусом, с болезненным удовлетворением. Этот человек определенно знал, что чувствует убийца в момент, когда своей рукой лишает жизни себе подобного, он мог с легкостью догадаться по моим словам и действиям, что эти мои заверения были не чем иным, как отчаянной лживой попыткой защитить себя. Я ступил на очень скользкий путь.       Все пациенты, до того сгоравшие от желания уничтожить меня, теперь умолкли, лишь в немом удивлении рассматривая меня, и даже перевозбужденный изрезанный паренек перестал размахивать своим орудием, уставив ошалевший взгляд на меня. Я ощутил, как от ускоренного сердцебиения моя голова начинает недополучать кислород — мне становилось физически плохо. Мой организм уже несколько раз полностью исчерпал свои силы…       — Убил? — хладнокровно спросил лидер, не сводя взгляда с моего наверняка бледного, как мел, лица. Он сделал шаг вперед, крепче сжимая рукоятку ножа. — И как… это было? Что ты испытал?       Ужасную ошибку нужно было немедленно исправлять, мне даже не пришлось изображать смятение и неуверенность.       — Я не помню, я даже не уверен, что это я убил, — последовал мой ответ, — на меня что-то нашло. Я сильно вспылил, начал кричать и ругаться, а потом события просто выпали из моей памяти — я пришел в себя рядом с мертвым телом моего соседа, на котором было множество ножевых ранений. Мне стало страшно, и я вызвал полицию, а они арестовали меня и сказали, что это я его убил. Доктора потом подтвердили, что я больной и нуждаюсь в лечении.       — Он лжет! Он один из этих ублюдков из «Меркоф»! — сорвался пациент, стоявший справа от лидера, указывая на меня коротким изуродованным пальцем. — Он такой же, как тот с камерой! Тот тоже был из них!       — К чертям его! Поджарить на огне! — поддержал его возгласы другой, покрытый отвратительными язвами.       От одного упоминания об огне меня бросило в жар, я невольно издал какой-то невнятный звук, похожий на всхлип: перед глазами словно заново возникла жуткая картина уходящего отца Мартина и ярких языков пламени, лижущих мои ноги… Из транса меня вывел пациент, которого я окрестил лидером, и который сейчас направлял на меня острие своего ножа.       — В этом мире возмездия нет третьей стороны, — проговорил он, пристально смотря мне в глаза, что уже давно утратили уверенность, — или ты с нами, или — против нас. Я научу тебя держать нож с правильной стороны, и если ты докажешь свою преданность общему делу, я позволю тебе жить. Сейчас ты пойдешь с нами и покажешь, чью кровь ты готов пролить в этой борьбе.       По его указанию все остальные пациенты бросились на меня, прежде чем я успел принять какое-либо решение, и, подхватив меня под руки, с неистовыми безумными криками потащили куда-то в неизвестном направлении. Их было так много, и двигались они так стремительно, что у меня не оставалось ни единого шанса вырваться или как-то объяснить им, что то, что они делают, неправильно. Я в очередной раз оказался полностью во власти непередаваемого нечеловеческого ужаса, захлестнувшего все мое измученное естество: от этого мое сознание отказывалось воспринимать происходящее адекватно, глаза не могли уловить ни единую деталь, отчего все вокруг проносилось нескончаемым потоком бессмысленных картинок. Моя жизнь снова оказалась в руках безжалостных людей, у которых не было ни единой причины относиться ко мне с пониманием или состраданием, и все, что мне оставалось — это безмолвное ожидание их дальнейших действий. Единственным, что я еще был способен понимать на тот момент, было то, что моя судьба зависела во многом от моих собственных решений, которые мне предстояло в скором времени принять…