Подопытный

      Схватив застывшего в немом ужасе пиромана за локоть и потянув его за собой, я бросился бежать назад изо всех сил, которых едва хватало на то, чтобы не упасть по пути от изнеможения. Этот чудовищный кошмар никак не прекращался, начинаясь снова и снова: опять я должен был бежать, спотыкаясь и пересиливая жгучую боль в израненных ногах, вот только теперь я был уже в ответе не только за свою собственную жизнь. В моей голове совсем не осталось мыслей, их сменил нечеловеческий страх, ужас, который уже давно успел стать моим естественным состоянием за последние дни.       В полумраке едва проступали неясные очертания стен — я задыхался от безысходности и отчаяния, с трудом успевая огибать темные углы. После всего пережитого я потерял способность ориентироваться в пространстве, тем более в условиях столь слабого освещения, и единственным, что я еще мог различать, было оглушительное биение собственного сердца. Оно звучало столь неестественно громко, что казалось, обезумевшие в своей кровавой вседозволенности братья-охранники смогут с легкостью отыскать меня в этой тьме по его звуку. Спасения не было. Не было…       В какой-то момент я выпустил руку несчастного пациента, и он с жутким криком отчаяния оттолкнул меня в сторону, заскочив в комнату через распахнутую настежь дверь. Я упал на пол, не удержавшись на ногах, и буквально заполз в комнату вслед за ним, лишь там через немалое усилие поднявшись на ослабевшие ноги и захлопнув за собой дверь. Дыхание сбилось, и теперь каждый вдох отражался режущей болью в горле. Быстро опустив на глаза окуляры прибора ночного видения, я дрожащей рукой включил его и обвел комнату мечущимся взглядом в поисках какого-нибудь прохода. Реальность заставила меня затрястись от ужаса — мое горло словно сжалось от осознания того, что мы забежали обратно в тупик, в комнату, из которой был всего один выход! Я сам загнал нас с пироманом в смертельную ловушку.       Сам пациент сидел на корточках возле стены и трясся мелкой дрожью. Я понял, что он ничего не станет делать для нашего спасения, как и во все прошлые разы.       — Господи… Помоги мне! Помоги! — зашептал я, озираясь по сторонам и прекрасно понимая, что братья-охранники могут появиться в комнате в любой момент.       Но из-за панического ужаса я не мог различить ничего, кроме мигавшего в углу видоискателя изображения пустой батареи. Я знал, что в тот момент, когда аккумулятор окончательно разрядится, наступит полная беспомощность.       За дверью послышались шаги, от которых по моей спине прополз мороз. Я бросился к дрожавшему пациенту, схватив его за плечи.       — Пироман, помоги мне! Помоги мне, я умоляю! Мне не справиться с ними в одиночку! — безумно прошептал я, но он лишь с диким воплем подскочил, вырвался и, пробежав до противоположной стены, вернулся ко мне обратно, снова опустившись на пол.       Теперь он еще и выдал наше укрытие своим криком, хотя тот факт, что преследователи не слишком торопились, красноречиво свидетельствовал о том, что им было прекрасно известно о тупике, в который мы себя загнали. Мы были обречены на гибель…       Понимая, что у меня нет права на ошибку, и уже опять чувствуя, как по щеке катится вниз слеза, я схватил первое, что попалось под руку. Это была небольшая деревянная тумба. В этот момент меня внезапно одолел и некий приступ злости на себя. Сколько можно было позволять им всем издеваться над нами, убегать от них, прятаться по углам и щелям? Они превратили нас в забитых, затравленных жертв, срывающихся на слезы в любой ситуации, но поддерживали в таком состоянии мы себя исключительно сами.       — Я попробую их отвлечь… Беги, как только сможешь, — прошептал я пироману и, приготовив свое оружие, притаился прямо возле дверного проема.       Стоя в ожидании, я вдруг ясно почувствовал грызущую ноги боль: мне давно уже казалось, что в них повтыкали раскаленные иглы. Я не мог больше выносить это все, не мог. Если бы не пироман, которого я должен был оберегать, я сам уже давно сломался бы и потерял остатки разума и воли. Мой долг заключался в том, чтобы уберечь морально незрелого и слабого психически больного человека, потому что он всегда был и оставался моим подопечным. Кем я был бы, если бы бросил его? Это было бы равносильно тому, как если бы я оставил в этом аду беззащитного ребенка.       Дверь скрипнула, и братья, не заметив меня в полумраке, один за другим прошли в комнату, остановившись и вглядываясь в темноту. Понимая, что другой возможности не будет, я с неистовым криком злобы, страха и отчаяния набросился на того, что стоял ближе ко мне, и, занеся над головой тумбу, с размаху обрушил удар на его широкую спину. Тумба разлетелась в щепки, и тот не удержался на ногах, повалившись прямо на брата.       Пользуясь секундным преимуществом, я схватил пиромана за шиворот и буквально швырнул его в коридор.       — Беги! Беги! — срывая голос, прокричал я, и мы оба побежали, не помня себя от дикого ужаса.       Слыша, как преследователи поднимаются на ноги и, ругаясь, устремляются за нами, я бежал, уже ориентируясь по прибору ночного видения: интуитивно я понимал планировку этого заброшенного отделения, поскольку внутри оно зеркально отражало то, в котором работал я, но мыслить трезво было уже невозможно. Я задыхался. Что-то сжимало мое горло, словно стальные тиски, от бега и перенесенных травм голова кружилась, а ноги отказывались слушаться — я был готов упасть, и я упал бы, если бы не присутствие пиромана. Человек всегда сдается и сходит с ума в одиночестве.       На первом этаже большая часть дверей была заколочена досками, и я понимал, что нужно подняться на второй, потому, увидев одну из боковых лестниц, сразу потянул пациента туда. Перемещавшиеся до того совсем неспешно братья-охранники теперь перешли на бег.       Я протолкнул пиромана вперед и затем побежал по узкой деревянной лестнице за ним наверх, пока не услышал за спиной скрип ржавых несмазанных петель и негромкий щелчок. На бегу обернувшись, я увидел, как один из братьев медленно отходит от закрытой решетчатой двери, отделявшей лестницу от коридора. Братья ушли. Ушли?       — Пироман, стой, — на одном дыхании выпалил я и, немея от ужаса, осторожно спустился вниз к решетке, стараясь не наступать на прогнившие ступеньки.       Братья исчезли без следа. Оказавшись внизу, я неуверенно взялся за металлическую ручку и толкнул дверь вперед. Ужас реальности вновь обрушился на меня потоком отвратительной ледяной воды — братья заперли дверь, оставив нам с пироманом только один путь наверх. Это была ловушка…       Дергая ручку двери, я со стремительно нарастающим беспокойством начинал понимать, что они специально загнали нас на лестничную площадку. Но вот какая чудовищная цель скрывалась за этим хитроумным планом, было неясно. Я почувствовал, что от нервного напряжения, державшего меня цепкой хваткой уже немыслимое количество времени, мне становится физически плохо: что-то происходило у меня за грудиной, сердце болезненно сжималось и через острую боль выбрасывало кровь в артерии. Я медленно повернулся к лестнице, где застыл доведенный до ужаса пироман. Я смотрел на его изуродованное лицо, и оно расплывалось у меня в глазах. Зеленый фон прибора ночного видения пару раз мигнул и погас навсегда — аккумулятор разрядился. Я медленно стянул прибор со лба, отрешенно покосившись на многострадальные окуляры: эта вещь была незаменимой…       Смотря на нее, я подумал, что остался без глаз. Какой же я… наивный все-таки…       — Что? — резко выпалил пациент, и я молча поднял взгляд на него. — Не молчи. Не молчи, Дэвид. Ты всегда говорил что-то.       Я всегда говорил что-то. Но сколько можно было еще выносить это все? За последние минут пятнадцать я и рыдал, и злился, и кричал от страха… Я не мог терпеть больше. Но нужно было.       — Мы должны идти, — проговорил я едва слышно и бережно опустил прибор ночного видения на пол — расставаться с ним было очень тяжело, но из спасительного круга он превратился в абсолютно бесполезную ношу.       Теперь у меня не осталось ни электронного пропуска, ни способности ориентироваться в темноте. Понимая, что нужно срочно уходить, я в последний раз задержал взгляд на матовых окулярах, вспомнив, как снял их с мертвого тела оперативника в подземной лаборатории. Если бы не эта маленькая вещь, я давно уже был бы мертв…       Мы поднялись по лестнице наверх, оказавшись в узком темном коридоре, оканчивавшимся с одной стороны глухим тупиком. Это место было мне уже совершенно незнакомо: очевидно, здесь корпус не перестраивали, и планировка тут отличалась от знакомого мне мужского отделения. Пироман никак не прокомментировал тот факт, что я оставил прибор ночного видения, и я тоже не стал ему ничего говорить. Про свои нехорошие подозрения о ловушке я также умолчал. Ничего не говоря друг другу, мы двинулись вперед по коридору, пока перед нами не возник огромный темный зал, подобный актовому. В голову мне ударил неприятный запах, похожий на пары какого-то горючего.       Пироман бездумно двинулся дальше, но я задержал его: что-то подсказывало мне, что идти вперед наобум не стоило. Вместо этого я, щуря глаза от почти непроглядной тьмы, осмотрел зал. Посреди него были разбросаны старые поломанные стулья и прочие обломки мебели; что же находилось по краям, было разобрать невозможно из-за кромешной тьмы — единственным источником света в этом пугающем месте были грязные замыленные окна, за которыми уже воцарилась тьма пасмурного вечера.       По периметру зала, уже на третьем этаже располагались своеобразные балкончики, огороженные деревянной оградкой. Мое внимание также привлекли две двери, расположенные в противоположном конце зала, возле которых были неаккуратно приколочены покосившиеся таблички с надписями. Тьма скрывала надпись на одной из них, но, пробежав взглядом по второй, я с замиранием сердца прочитал:

Мужское отделение

      Это был наш путь к спасению. Я знал, что в мужском отделении нам уже точно ничего не будет угрожать, потому что оттуда я выведу нас в административный блок. И мы спасемся! Мы спасемся! Спасемся! Спасемся!       Я повернулся к пироману, чувствуя подъем внутренних сил.       — Сейчас мы пойдем туда, в мужское отделение. Оттуда можно будет попасть… — начал было я с воодушевлением, но он резко перебил меня, закричав почти истерично.       — Я не пойду туда!       — Тихо, тихо, — я взял перепуганного пациента за плечи, — я понимаю, с этим местом у тебя связано немало жутких воспоминаний, но сейчас это — наш единственный путь к спасению.       — Не пойду! Не пойду! Не пойду, Дэвид! Не пойду! И тебя не пущу! — хватаясь за грязные слипшиеся пряди волос, начал повторять пироман.       — Я прошу тебя, успокойся, — стараясь говорить мягко, произнес я, смотря ему в глаза, — почему ты так не хочешь туда идти?       — Там Трагер… — дрогнувшим голосом отозвался тот, и я измученно выдохнул.       Как же сильно они все боялись этого старого выродка. Даже сейчас, когда клиника всецело принадлежала им, пациентам, подопытным компании «Меркоф», они все равно продолжали бояться его. И я не смог бы переубедить никого из них.       — Трагера там уже давно нет, — попытался успокоить несчастного пиромана я, — я уверен, что он сбежал при первой возможности, потому что такие подонки способны издеваться только над теми, кто слабее их.       — Он не сбежал, Дэвид, не сбежал, — с пугающей уверенностью проговорил тот, вперив в меня ошалевший взгляд.       — Откуда ты знаешь? — поинтересовался я.       — Я знаю. Просто знаю, — упавшим голосом ответил пироман, — он долго ждал этот момент, Дэвид. Он ждет там, я знаю.       Я понял, что убеждать его бесполезно: он настолько боялся жестокого мерзавца-администратора, покалечившего его ради своей прихоти, что никакие аргументы не смогли бы вытеснить жуткий образ из его больного сознания. Я медленно закивал, глядя на бедного пиромана.       — А знаешь… Я тоже долго ждал этот момент, — протянул я, — я давно уже хочу… высказать пару ласковых слов своему бывшему администратору… Пусть только попадется мне на глаза! Пусть только попадется! — я стиснул кулаки, невольно скривившись от мыслей о Трагере и даже повысив голос, словно желая докричаться до кого-то.       — Нет, не говори это! НЕ ГОВОРИ! Ты не справишься с ним, ты не знаешь, кто он такой и на что способен, Дэвид, — испуганно замотал головой пироман, — не знаешь, не знаешь…       — Уже знаю, — мрачно ответил я и, посмотрев в сторону двери, добавил, — пойдем. Осталось немного.       И я взял своего объятого ужасом спутника под руку, двинувшись в сторону нужной двери, пока мою стопу неожиданно не обожгла внезапная режущая боль. У меня невольно вырвался негромкий возглас, и я, поморщившись, отдернул ногу, но резкая боль пронзила уже и вторую, не переставая жечь первую. Я попятился, не понимая, что со мной происходит, и почему вдруг мне стало так больно. Что-то продолжало нещадно жечь мои стопы, через боль я почувствовал также ощущение чего влажного и, как мне показалось, липкого. Подняв напряженный от боли взгляд на пиромана, остановившегося впереди, я обратил внимание на то, что он спокойно стоит босыми ногами на полу, облитом какой-то неизвестной маслянистой жидкостью. Он не чувствовал боли, как я.       — Что с тобой? — задал вопрос пациент.       — Ноги, — только и смог ответить я, пересиливая неутихающую боль и делая неуверенный шаг вперед.       Наклонившись к странной жидкости, разлитой по всему полу огромного темного зала, я осторожно дотронулся до нее пальцем. Не ощутив боли, я на какой-то момент испытал облегчение — первой моей мыслью стало опасение, что по полу разлили кислоту. Но когда я поднес руку к лицу, и в него ударил резкий запах горючего, который я в какой-то момент уже совсем перестал замечать, меня охватила новая волна ужаса.       — Это бензин, — озвучил мою леденящую кровь догадку пироман.       Я немедленно поднялся, лихорадочно соображая, что делать. Только сейчас в слабом освещении, исходившем от окон, я разглядел, что весь пол зала был залит этим бензином. Сзади был коридор, оканчивающийся тупиком, а путь обратно на первый этаж перекрыли братья-охранники. Оставались только две двери впереди, одна из которых вела в мужское отделение.       — Так, а ну пошли быстро, — взволнованным, почти дрожащим голосом заявил я и, не медля, прямо через обжигающую боль от бензина, попавшего в раны на ногах, двинулся к нужной двери, но вмиг застыл, когда наверху вдруг начали появляться яркие огоньки.       Дрожь пробежала по моей спине ледяной волной, заставив волосы по всему телу встать дыбом. Яркие огоньки возникали снова и снова, постепенно придавая залу торжественную освещенность. Только сейчас я начал понимать, что они были пламенем десятков свечей, которые держали в руках люди, стоявшие на балкончиках сверху. Все они были пациентами клиники, изуродованными, искалеченными физически и морально, несчастными и потерянными. Они прятались до того в прилегающих к балкончикам комнатках, но потом в один миг вдруг вышли из укрытий, столпившись у перил и безумно пялясь на нас, замерших внизу.       Прежде чем я успел что-либо домыслить, в спину мне ударил яркий луч белого света, и я обернулся, чувствуя, как оцепенение ужаса окончательно сковывает мои движения. На главном балконе, расположенном прямо над выходом из коридора, через который мы попали в зал, в окружении нескольких пациентов со свечами стоял отец Мартин, в руке которого был зажат уже знакомый мне ручной фонарь. Меня тотчас же накрыла волна неконтролируемой злости на этого больного мерзавца, который уже дважды пытался меня убить, но она мгновенно сменилась тяжелым гнетущим ужасом от осознания того, что я вновь оказался в руках этого безумца…       Он привел сюда всех своих последователей: их были десятки, и все они слепо верили ему. Уже не обращая внимания на боль в ногах, я в ужасе осмотрелся по сторонам, понимая, что скоро должно было начаться какое-то немыслимое в своей жестокости действо.       Пациент Арчимбод торжественно развел руки в стороны и громко провозгласил:       — Дети мои! Свершилось то, чего мы все смиренно ждали, перенося жестокие страдания и утешая себя неустанными молитвами! Господь Наш Волрайдер явил величие Свое этому грешному миру! Он услышал наши молитвы и пришел, дабы принести спасение всем нам, Своим верным рабам! Наши мучения были не напрасны — теперь на смену им пришла Великая Благодать, которая и была обещана всем верующим! Так возрадуемся же вместе пришествию Господа Нашего на эту грешную землю!       Со всех сторон раздались оглушительные безумные крики одобрения, из которых я мог разобрать только слово «Волрайдер». Происходящее казалось мне нереальными, неестественным, отчего я полностью поддался захватившему меня ужасу и никак не шевелился, молча наблюдая за всем этим нарастающим мракобесием.       Пациент Арчимбод поднял левую руку, сжимавшую фонарь, вверх, и возгласы постепенно стихли.       — Однако не все из нас оказались готовы принять любовь Всевышнего в сердце свое! — прокричал он, и по моей спине опять пробежал мороз. — Нашелся тот, кто подло отверг Его и осмелился наводить хулу на Святое Слово! Тот, кто обманом завладел сердцами и умами нашими, и кто намеренно по воле своей встал на сторону дьявола, отрекшись от Веры и предав Господа Нашего! — он сделал паузу, набрав в грудь побольше воздуха. — И этот Иуда… сейчас стоит перед вами!!!       Он резко указал на меня пальцем, одновременно наведя на меня свой фонарь. Со всех сторон в меня полетели гневные оскорбления и проклятья:       — ИУДА! ИУДА! ИУДА!       Каждое слово было подобно камню, брошенному в меня, но самым страшным было то, что я понимал, отчего эти несчастные больные люди ведут себя таким образом. Я чувствовал даже не страх, а животный ужас, но вместе с ним и непреодолимую жалость по отношению к этим больным, которые теперь были готовы по одному указанию своего пастыря разорвать меня на куски. Я все понимал, потому что сам прошел через это.       Пациенты клиники, как и все люди в нашем мире, на самом деле стремились только к одному — к нормальной человеческой жизни. Чтобы как-то спастись от нескончаемых издевательств со стороны персонала, они цеплялись за то, что казалось им спасительной веревкой, способной вытянуть из этого болота: они верили Арчимбоду и его псевдо-религиозным бредням о Волрайдере и каком-то призрачном «спасении», потому что эта «вера» давала им хоть какое-то утешение в мире вечных страданий. Я был уверен, что многие из них и в помине не понимали смысл туманных речей отца Мартина. Да и разве мог быть смысл в этом безумии, что он называл Евангелием Песка? Но они слепо следовали за ним, потому что только эта странная извращенная религия давала им какое-то жалкое подобие надежды. И теперь, когда он говорил им о каком-то «спасении», они тоже верили, хотя я не мог понять, в чем собственно это спасение заключалось. Может быть, спасением была смерть, принятая от Волрайдера. Я не знал ответ.       Скосив полный ужаса взгляд на стоявшего рядом пиромана, я увидел, как он, полностью лишенный страха, не отрываясь, смотрит единственным зрячим глазом на пламя десятков свечей, мерцающее наверху. Этот его одержимый, безумный взгляд напугал меня еще больше, но одновременно и выдернул мое сознание из оцепенения.       — Что ты несешь?! — бешено прокричал я, обращаясь к стоявшему наверху пациенту Арчимбоду и стараясь перекричать вопли толпы. — Зачем ты говоришь им это?! Ты станешь счастливее, если убьешь меня?! Скажи мне, ты станешь счастливее?!       Отец Мартин вновь поднял руку вверх, заставляя свою паству утихнуть.       — Многие из вас знают этого проходимца! — продолжил вещать он. — Многие слышали его сладкие отравляющие речи! Многие, возможно, даже поверили в его благие намерения! Я сам долгое время обманывался, принимая его лживую заботу за чистоту душевных помыслов. Но знайте: истинная цель этого еретика всегда состояла в том, чтобы отвести ваши взоры от Господа Нашего, ввести ваши души в беззаконие и склонить вас к греху отрицания! Это — лжепророк, пособник дьявола, скверна первородного греха! Он заслужил жестокую кару!       — Какой же ты мерзавец! — не удержавшись, в паническом ужасе закричал я. — Нет, ты не просто мерзавец, ты подлец! Как ты можешь говорить такое этим людям?! Я делал для пациентов в мужском отделении все, что мог, а ты говоришь им это?!       — Ты предал Господа Нашего, — серьезным тоном ответил мне на мои отчаянные слова погрязший в религиозном фанатизме безумец, — и теперь пытаешься прикрыться мнимой добродетелью? Твои слова полны лжи и фальши, и я более не верю в твое раскаяние.       — За что я должен раскаиваться?! — я обвел мечущимся взглядом перекошенные лица десятков пациентов, державших в своих руках свечи. — Не слушайте его! Он обманывает вас! Вы все слепо верите ему, не вдумываясь в его слова, но вы хоть раз задавались вопросом, что они значат? Вы задумывались над тем, какое «спасение» он вам уготовил? Его «спасение» — это безропотное ожидание! И чем дольше вы ждете, чем дольше остаетесь в стенах этой проклятой клиники, тем быстрее вы приближаете свой конец! Спасение лежит не здесь, а там, за этими стенами! — я указал на одно из окон. — Он обманывает вас, потому что вместо того, чтобы помочь вам выбраться отсюда, насильно удерживает вас здесь, рассказывая свои бредни про Волрайдера!.. А вы знаете вообще, кто такой Волрайдер? Он не бог! Не дух! Не привидение! Он простой человек, такой же, как вы все! Человек, который управляет этим темным туманом из капсулы перед морфогенетическим двигателем! Он не слышит ваши молитвы, не видит ваши обряды! Ему это все не нужно, потому что его тело сейчас там, в подземной лаборатории! Я видел его своими глазами так же, как вижу сейчас вас! Его никто оттуда не спасет, точно так же, как и вас! Вы можете спасти себя только сами, если попытаетесь покинуть клинику! Вот в чем истина! А не в тех заумных бреднях, которые вам вещает Арчимбод! Опомнитесь! Откройте свои глаза, потому что, если вы и дальше будете слушать это его фанатичный бред, вы просто погибнете в этих стенах! Умрете, вы понимаете?! Ваши жизни закончатся! И Волрайдер вас не спасет, потому что вы будете здесь, а он — там!       Я умолк, тяжело дыша, и вокруг повисла гнетущая тишина. Пациенты молчали, впервые задумавшись над своими верованиями. Чувствуя призрачную надежду, я добавил:       — А теперь скажите, что из того, что я вам сейчас сказал, — ложь? Я всегда был честен со всеми вами, и я всегда делал то, что подсказывала мне моя совесть! Я боролся за вас в мужском отделении, я искал вас в подвале, я даже уволиться из клиники хотел ради вас! Хотел уехать отсюда для того, чтобы рассказать всему миру о том, как вас тут мучили! И если кто-то из вас считает, что я лгу, пусть первый бросит в меня камень!       Я опять замолчал, вслушиваясь в тяжелую, почти звенящую тишину. Сквозь этот звон пробивался только громкий стук моего измученного сердца. Но я чувствовал, что мои слова не оставили пациентов равнодушными: они могли не верить им, но это заставило их задуматься. Внезапно тишину прорезал гневный, почти истеричный вопль пациента Арчимбода:       — Ересь! Безбожная, гнусная ересь! Ты еретик, предатель Господа!       И моментально со всех сторон в меня полетели не менее гневные возгласы:       — ЕРЕТИК! ЕРЕТИК! ЕРЕТИК!       Отчаяние заставило меня издать стон, я в ужасе обвел взглядом высокие темные стены. Пляска огоньков под потолком и безумные дикие проклятья походили на нарастающую вакханалию. Смотря на дрожащее пламя свечей, я вдруг ясно ощутил, как замедляется время вокруг меня, а пол начинает уходить из-под ног. Эти огни…       Пол, на котором мы стояли, должен был стать костром инквизиции. И еретиком, которого она собралась сжигать в такой торжественной обстановке, снова был я…       Только сейчас я понял их зверский замысел: они сбросят свои свечи вниз, и бензин, разлитый по всему полу зала, вмиг превратится в огненную геенну… И это все же случится… Я сгорю… Заживо. И вместе со мной сгорит и пироман…       Позади находилась спасительная дверь в мужское отделение, но мой измученный разум вдруг быстро осознал, что она может быть заперта. Я мог попытаться добежать до нее до того, как они бросят свечи, но времени вернуться в коридор в случае, если дверь не откроется, уже точно не осталось бы. От отчаяния и агонии ожидания мучительной боли у меня вырвался громкий всхлип ужаса.       — Ты не достоин прощения! Не достоин спасения! Не достоин вечной жизни! Отныне за свои преступления против Господа Нашего Волрайдера ты навсегда изгоняешься из лона Церкви! Анафема! — в бешеном исступлении завопил пришедший в религиозный экстаз пациент Арчимбод.       — АНАФЕМА! АНАФЕМА! АНАФЕМА! — загремело со всех сторон.       Уже не сдерживая текущие по лицу слезы, я повернулся к пироману, но он только продолжал завороженно пялить взгляд на пламя десятков свечей. И тут я понял, что на сей раз моей жизни точно пришел конец: я должен буду погибнуть самой страшной смертью, сгинув навсегда в пожирающем плоть пламени…