Подопытный

      Я понимал, что у меня практически не было шансов выбраться из ловушки, подстроенной пациентом Арчимбодом: с одной стороны были две двери, которые вполне могли быть заперты, а с другой — коридор, оканчивающийся тупиком. Даже если бы я выбрал второй путь и сумел добежать до коридора до того, как пациенты на балконах скинули бы вниз свои свечи, я оказался бы заперт в замкнутом пространстве, отрезанном огненной стеной, и все равно задохнулся бы от угарного газа. Кроме того, рядом со мной находился пироман, за жизнь которого я был в ответе.       — Отпустите хотя бы его! Он ни в чем не виноват! — отчаянно прокричал я, пытаясь если не оттянуть время, то хотя бы спасти моего несчастного спутника.       Но мой голос утонул в общем потоке проклятий и религиозного помешательства.       — Позволь ему уйти! Он такой же пациент, как и вы все! — бросил я стоявшему наверху отцу Мартину, который все это время наблюдал за моими хаотичными метаниями в поисках хоть какого-то спасения.       Немного поразмыслив, тот вновь поднял руку вверх, делая знак всем остальным.       — Да будет так, — ответил он, когда толпа затихла, и обратился уже к пироману, который вообще не замечал ничего из того, что творилось вокруг. — Сын мой. Ты совершил грех, поддавшись на увещевания этого злокозненного лжепророка, но я вижу, что заблуждение твое происходит от незнания и наивности, а не от намеренного злого умысла. Всевышний милостив и учит нас прощать тех, кто оступается в неведении, Он любит нас и прощает нам грехи наши, если раскаяние наше исходит от чистого сердца. Так выйди же из этого зала и принеси покаяние.       Я стал лихорадочно соображать, что можно было сделать. Дождаться, пока пироман дойдет до коридора, и резко побежать за ним? Броситься бежать прямо сейчас, пока они отвлечены на другое? Побежать к входу в мужское отделение в надежде, что дверь не будет заперта? Я не знал, что делать! Не знал! Не знал!       Почему-то я вдруг мгновенно представил, как мой спутник, которого я буквально уговаривал не сдаваться и идти дальше, сейчас выйдет из заготовленной ловушки, не оборачиваясь и ничего не говоря мне, а затем во всеуслышание скажет, что больше знать меня не желает. И будет стоять перед огненный маревом, восторженно наблюдая за тем, как пламя пожирает мою плоть… От этих мыслей я обхватил больную голову руками, потянув себя за свалявшиеся волосы.       Но пироман стоял, не двигаясь и никак не реагируя на все то мракобесие, что творилось вокруг нас: его измученный разум был полностью поглощен картиной множества танцующих огоньков, которая, должно быть, казалось ему прекраснее всего, что он видел за всю свою жизнь.       — Иди! Чего ты ждешь? Он позволил тебе уйти! — безумно прокричал я, хватая его за плечо одной рукой и вытирая слезы со своего лица другой.       Но он только оттолкнул меня: я отвлекал его от созерцания огня, единственной вещи, которая приносила этого больному человеку радость и умиротворение.       Меня окончательно захлестнула волна отчаяния: мой замученный постоянными издевательствами, бегом и болью разум уже просто не выдерживал такого колоссального, нечеловеческого напряжения. Я столько раз был на грани гибели, столько раз ощущал ледяное дыхание неминуемой смерти, столько раз прощался мысленно с теми, кого я люблю, но у каждого человека есть свой предел, черта, за которой его силы заканчиваются, и начинается страшная бездна безумия. Сломать можно любого, а я и в помине не был столь сильным и выносливым, чтобы дальше противостоять этому всему. Я не был солдатом, не был пилотом или спасателем, я был всего лишь простым работником психиатрических больниц. Не было у меня больше сил выносить это все, не было!       Неожиданно позади меня раздался оглушительный удар, за которым последовал еще один, еще громче предыдущего. Уже совсем ничего не соображая, я обернулся, и из моей груди вырвался истошный вопль ужаса.       Одна из дверей, та, которая располагалась слева от ведущей в мужское отделение, теперь лежала на полу, сорванная с петель, а в проходе, страшно рыча и скалясь, стоял не кто иной, как Крис Уокер, неведомым образом выбравшийся из запутанного лабиринта канализации! Что-то пробормотав себе под нос, он с грозным рыком бросился прямо на нас с пироманом, гремя цепями, но поскользнулся на бензине и растянулся на полу. Прогнившие доски под его весом угрожающе захрустели и начали медленно трескаться.       Опомнившись и уже не разбирая ничего, кроме своих истошных воплей, я кинулся в сторону коридора, забыв обо всем остальном на свете. В зале поднялся такой неистовый вой десятков голосов, что он был подобен грому с небес или завыванию бури. Я больше не мог видеть, что творится наверху, но краем глаза все же заметил, как какой-то пациент уже, к счастью, без свечи, отчаянно вопя, цепляется за край перил. Охваченная паникой толпа сбросила его вниз, и он упал на пол с довольно большой высоты, больше не двинувшись. Не выдержав всего этого безумного столпотворения, один из балконов рухнул вместе с группой мечущихся и кричащих в ужасе пациентов, проломив пол, и доски начали трескаться одна за другой. Пол уходил из-под ног в прямом смысле этого слова.       Я успел кое-как выбраться в коридор до того, как доски окончательно сломались, и что есть сил бросился бежать в спасительную темноту коридора, смутно вспоминая, что он оканчивался тупиком, как вдруг среди общего гвалта и воя истеричных голосов услышал один, который показался мне… другим.       Невольно обернувшись, я увидел, как уже в коридоре стоит Уокер, подняв над полом за шею истошно кричавшего в диком предсмертном ужасе пиромана, который замешкался и не успел отбежать достаточно далеко. Пациент дергался и вырывался изо всех сил, но освободиться из стального захвата двухметрового громилы было невозможно.       Я понял, что он сейчас просто оторвет несчастному пироману голову, как отрывал ее до того всем своим предыдущим жертвам…       «Каждый за себя», — сказал мне пациент, освободивший меня из кресла в подземной лаборатории.       Каждый за себя? Нет, не «каждый за себя»! На то мы и люди, что помимо животных инстинктов нам даны еще и разум, и душа!       Ни секунды не раздумывая, я подобрал с пола какую-то деревянную доску, подбежал вплотную к Уокеру, уже обхватившему лоб истошно вопившего пиромана, замахнулся, взявшись обеими руками за свое оружие, и с разъяренным криком ударил монстра по затылку, вложив в этот удар всю оставшуюся силу и злость.       Любой другой человек от такого удара в любом случае потерял бы сознание, но Уокер даже не пошатнулся. Недовольно зарычав, он разжал хватку, отчего пироман упал на пол и сразу же помчался куда-то в сторону. Потеряв к нему всякий интерес, Уокер обернулся ко мне, и только тут до меня наконец дошло, что я натворил. Я напал на него.       Я напал на Криса Уокера…       — Я тебя раздавлю, крысеныш, — сипло протянул он, и я снова закричал, но уже от захлестнувшего меня ужаса.       Мне оставалось бежать только вперед, поскольку поворот на лестничную клетку я уже пробежал, но впереди не было ничего, кроме тупика. Я уже почти не чувствовал своих ног: иногда боль редкой иглой впивалась в мои стопы, но мощный выброс гормонов приглушал ее.       Добежав до стены, я вжался в нее, повернувшись к надвигавшейся на меня грузной фигуре Уокера.       «Вот оно… Я погибну… Погибну… Умру… Сейчас он схватит меня, и за пару секунд все закончится», — пронеслось у меня в голове.       Жалел ли я о своем поступке? Нет. Бросить человека на неминуемую гибель в такой ситуации — означало самому потерять человеческое лицо. Потому что он был слабее меня. Потому что на его долю выпало в разы больше немыслимых в своей жестокости испытаний. Потому что я был санитаром, а он — одним из моих пациентов, и я должен был заботиться о нем. Даже ценой своей собственной жизни.       Но когда Уокеру оставалось добежать до меня всего ничего, доски под его весом проломились, и он рухнул вместе с ними на первый этаж, погрузившись в облако пыли. Я удержался лишь каким-то чудом, с трудом сохранив равновесие, балансируя на краю разлома. Встав на ноги и разбросав в ярости старые прогнившие доски, Уокер поднял голову, посмотрев на меня, и зарычал от злобы и бессилия. Но поделать он уже ничего не мог — я был слишком высоко. Тяжело дыша, он медленно поплелся прочь по первому этажу женского отделения.       «Я выжил? Выжил?» — не веря в свое невероятное везение, подумал я и закрыл воспаленные глаза, чтобы хоть как-то перевести дух.       Мне не верилось, что я избежал смерти и на этот раз. Я уже вообще ничего не мог воспринимать адекватно.       Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем я заставил себя открыть глаза и вернуться в ужасающую реальность. Все звуки вокруг стихли. Повисла полная тишина, даже звуков ударов собственного сердца я уже не слышал. Все исчезло. Остался только я один в этом безмолвном мире непроглядной темноты.       Осторожно двинувшись по краю доски, я обошел провал и тихо, боясь даже вдохнуть воздух поглубже, пошел вперед по коридору. Под моими шагами пол угрожающе скрипел, отчего я затаивал дыхание каждый раз, когда приходилось переносить вес с одной ноги на другую. Я не знал, куда и зачем шел. Просто стоять на месте дальше было невыносимо.       Пройдя еще какое-то расстояние и старательно огибая опасные участки, где пол мог провалиться у меня под ногами, я добрался до темного зала, который чуть было не стал местом моей страшной смерти. Теперь это помещение изменилось почти до неузнаваемости.       Старые доски местами были сломаны, образовывая огромные провалы, — теперь добраться до той двери, которую выбил Уокер, было невозможно, так как пол перед проходом полностью обрушился на первый этаж. До второй двери, ведущей уже в мужское отделение, можно было попытаться допрыгнуть, но риск упасть вниз был слишком велик. Часть балконов также обвалилась. Все пациенты, включая отца Мартина, разбежались, и теперь уже ничего не выдавало то безумное мракобесие, что они намеревались устроить в этом месте, но повисшая тишина пугала меня ничуть не меньше, чем их оглушительные звериные крики, от которых у меня закладывало уши. О том, что они собирались сжечь меня тут уже во второй раз, теперь напоминала только жгучая боль в израненных стопах, которые теперь еще и вымокли в бензине.       Складывалось впечатление, что я попал в заброшенный замок, где давно уже не появлялось ни единой живой души…       Стоя перед огромным провалом, я измученно выдохнул.       «Где пироман?» — промелькнуло у меня в голове.       Я точно видел, что он убежал куда-то в сторону, но теперь, оглядевшись, я его не замечал.       — Пироман, — шепотом позвал его я, но никто мне не ответил, хотя в звенящей тишине мой тихий голос усиливался в разы.       «Где же он?» — подумал я, снова оглядываясь.       — Пироман! — уже громче произнес я, но ответа снова не последовало.       Я сделал шаг вперед, но доски передо мной опасливо затрещали и прогнулись, и я вынужден был отступить назад.       «Может быть, он упал вниз? Или спрыгнул специально?» — продолжил строить догадки я, смотря по сторонам.       — Пироман! — выкрикнул я. — Пироман! Где ты? — никто мне не отвечал.       Я почувствовал, как стремительно начинает ускоряться ритм сердца: перед моими глазами снова возник образ умирающего Манеры. Я видел здесь столько чудовищных, отвратительных смертей, что потерять еще одного пациента был просто не готов.       Чувствуя, как нарастает отчаяние и страх снова остаться в одиночестве, я судорожно огляделся по сторонам и совершенно неожиданно для себя заметил чей-то силуэт: кто-то сидел возле стены, поджав колени к груди. Напрягая глаза, чтобы можно было разобрать в темноте хоть что-то, я разглядел лицо этого человека.       — Пироман? — снова воскликнул я уже с неподдельной радостью, и тот поднялся с пола, медленно подойдя ко мне. — Господи! Почему ты не отзывался? Я же звал тебя!       Но посмотрев на него, я сам понял, почему: он все еще пребывал в шоковом состоянии от осознания близости своей смерти. Подняв дикий взгляд на меня, он почти шепотом произнес:       — Ты спас мне жизнь. Я не заслужил этого.       — Ты же сам говорил, что я твой друг. А друзья для того и существуют, чтобы помогать друг другу в трудные моменты, — ответил я.       — Ты мог погибнуть… — все тем же полным ужаса шепотом протянул пироман.       — Но не погиб же, — через силу отозвался я и затем тяжело вздохнул, вспомнив о всех тех немыслимых испытаниях, что выпали на нашу долю за это время. — Ты знаешь… За этот день я мог погибнуть столько раз, что, наверно, мое сознание уже тоже не вполне адекватно воспринимает угрозу. И потом… Ты мой пациент. Мы с тобой через столько прошли здесь… Я не мог оставить тебя в такой беде.       Пироман опустил голову, уставившись в образовавшийся провал под ногами, я же обреченно посмотрел на дверь, ведущую в мужское отделение. Оставаться дальше в этом месте, полном окончательно сошедшими с ума последователями пациента Аримбода, было смертельно опасно.       — Мы должны попробовать попасть в мужское отделение, — немного помолчав, но продолжив смотреть на спасительную дверь, нарушил тишину я, — у нас нет другого пути. В принципе, можно попытаться перепрыгнуть это расстояние, которое отделяет нас от той двери, а там… будем надеяться, что доски выдержат наш вес, а сама дверь окажется не заперта.       Я перевел взгляд на моего бедного подопечного. Он всегда молча следовал за мной, никак не высказывая свое мнение, поникнув головой и не веря в спасение, вот и сейчас он опять промолчал, оставив мне право принимать решения…