Подопытный

      Я сделал несколько шагов вперед, осторожно пройдя до середины зала, но доски под моими ногами начали трескаться, и я вынужден был спешно отступить. Выход был только один. Я повернулся к обреченно стоявшему рядом пациенту.       — Послушай меня, пироман, — обратился к нему я, — сейчас мы должны перепрыгнуть это расстояние, но пол может сломаться, и если делать это по очереди, мы можем оказаться отрезаны друг от друга. Потому нам придется прыгать одновременно. Понимаешь, одновременно, — повторил я, присматриваясь к нему и пытаясь понять, слушает ли он меня, — на худой конец, если мы все же упадем, ничего страшного не произойдет — мы просто окажемся на первом этаже.       Я помолчал, вновь оценивая расстояние до небольшого целого участка пола перед дверью в мужское отделение, потом вновь повернул голову к пациенту:       — Ты не против? — поинтересовался я, и он обреченно мотнул головой. — Тогда смотри. Сейчас делаем разбег и на счет три одновременно прыгаем туда. Прыгай, как только почувствуешь, что доски трескаются под ногами, и сразу хватайся за тот выступ. Понятно?       Тот снова кивнул, смотря себе под ноги.       — И не паникуй, даже если мы упадем, — стараясь говорить мягко, добавил напоследок я, — самое страшное, что может с нами случиться — это ушиб: здесь не то расстояние, чтобы разбиться.       Я отвел пиромана на несколько метров назад и посмотрел вперед. Решение было принято.       — Готов? Тогда… раз… два… три! — крикнул я, срываясь с места.       Я побежал так быстро как мог. Когда до края перед разломом оставалось добежать всего полметра, доски громко захрустели подо мной, и пол начал буквально уходить из-под ног. Я оттолкнулся в самый последний момент, уже ничего не видя и не разбирая вокруг себя, и перепрыгнул с отчаянным криком усилия провал, уцепившись за противоположный край, около которого располагалась дверь, ведущая в мужское отделение. Удар пришелся на грудную клетку, отчего мне показалось, что воздух разом вышибли из моего тела: я сделал судорожный вдох, пытаясь подтянуться на руках, но пол не выдержал моего веса. Доски опять начали ломаться.       Я сделал резкий выпад рукой и ухватился за небольшой разлом в деревянном полу. Весь мой вес перенесся на эту руку, отчего дерево болезненно впилось в кожу моих пальцев. Чувствуя, как доски подо мной окончательно трескаются и падают вниз с оглушительным грохотом, я ухватился и второй рукой за образовавшийся новый край и все же сумел подтянуться наверх, заползая на крошечный участок перед дверью, который каким-то чудом до сих пор держался.       Ломающиеся доски стремительно полетели вниз, ударяясь со страшной силой об пол. Я лишь чудом не свалился вместе с ними, но теперь все было уже позади. Отползая ближе к двери и тяжело дыша открытым ртом, я повернулся к тому, что осталось от зала, и меня пробрала дрожь от ужаса.       Пироман остался стоять на другом конце обрыва, в коридоре — нас разделяла многометровая пропасть. Я посмотрел вниз и с содроганием понял, что ветхий пол первого этажа от веса рухнувших на него конструкций тоже проломился. Теперь то, что было внизу, нельзя было даже разглядеть — вниз уходила бездонная мгла… Я был отрезан от пиромана. Навсегда.       От увиденного меня охватил ужас: за это недолгое время мы с этим человеком прошли через столько всего, что теперь нас объединяло уже не только общее горе. После прохождения таких испытаний люди становятся неразрывно связанными между собой на всю жизнь, потому что ничто не роднит сильнее совместной борьбы за выживание. Недаром те, кто проходят через военные конфликты, сохраняют свою дружбу на всю жизнь.       — Господи! — прокричал я, хватаясь за голову. — Почему ты не прыгнул одновременно со мной?! Я же говорил тебе!       Пироман молчал, только смотря в бездонную пропасть перед собой. Я лихорадочно осмотрелся по сторонам. С моей стороны можно было даже не пытаться спрыгнуть, поскольку провал уходил вниз на метров десять-двенадцать, если не больше. Со стороны пиромана можно было попытаться сделать это, так как возле него еще сохранился небольшой участок пола первого этажа.       — Так. Ладно. Не переживай, — то ли ему, то ли самому себе сказал я, — оставайся там и никуда не уходи, а я попробую как-то добраться до того места, где ты сейчас находишься.       С этими словами я развернулся к двери, возле которой оказался. Сейчас это был единственный путь.       «А что, если дверь заперта? Как мне в таком случае выбраться?» — промелькнула у меня тревожная мысль, но когда я потянул за ручку, дверь открылась, и передо мной предстал уходящий вдаль узкий и темный коридор.       — Никуда не уходи, слышишь? Я скоро доберусь до тебя, — обратился я к пироману.       — Нет, Дэвид, — неожиданно оборвал он меня, отчего я замер в непонимании.       Голос обычно запуганного и неуверенного в себе пациента прозвучал на удивление твердо и решительно, хотя он все еще никак не решался поднять на меня глаза. Собравшись с силами, пироман все же посмотрел на меня, и я разглядел в его взгляде уже не привычную обреченность и апатию, а куда более страшные горечь и сожаление.       — Я так больше не могу, — проговорил он, — ты и так за эти несколько месяцев сделал для меня больше, чем все остальные вместе взятые за всю мою жизнь! Ты единственный за все время увидел во мне человека, а не никчемного психопата, относясь ко мне с пониманием и уважением! Ты жизнью своей рисковал, спасая меня, в то время как я только подвергал нас обоих опасности! Тянул тебя на дно! Так больше нельзя… У тебя есть шанс выбраться из этого ада, а у меня его нет: «Маунт-Мэссив» не отпускает своих пациентов. Я не хочу, чтобы ты погиб по моей вине. Твое место не здесь. Я не имею права больше ничего требовать у тебя, а тем более тянуть тебя вниз, как бесполезный балласт. Иди. Выбирайся из клиники теми путями, которые тебе известны. А я… — его голос дрогнул, — я останусь тут. Потому что такова моя судьба.       От услышанного моя голова начала кружиться, я даже был вынужден взяться рукой за стену, чтобы хоть как-то сохранить равновесие.       — Что ты говоришь?! — в ужасе закричал я. — Какая судьба? Мы должны выбираться из клиники!       — Нет, Дэвид, — снова покачал головой пироман, опуская взгляд, — я никуда не пойду больше. Ты… ты очень добрый. У тебя доброе заботливое сердце, но тебе никогда не понять нас. «Меркоф» отняли у нас слишком многое, для нас нет больше никакого другого пути. Мы все связаны с этим местом неразрывно, потому что здесь осталось слишком много наших слез и боли. Никому из нас не дано выбраться отсюда, потому что мы перешли черту невозврата. А ты… для тебя еще не все потеряно. Ты можешь выбраться, потому что у тебя есть то, что отняли у всех нас: воля и стремление к жизни. Так иди. Я не имею права мешать тебе выбраться.       — Боже… — не веря в то, что слышу, протянул я, — ты мой пациент, я в ответе за тебя! Я не могу просто так уйти, бросив тебя! Это неправильно, не по-человечески!       — Я уже все решил, — обреченно ответил тот, — так будет лучше для всех.       Я просто не знал, что ответить на такое. Но одна вещь была предельно ясна: если я оставлю пиромана одного, он погибнет.       — Что ты решил?! Это неправильно, понимаешь, неправильно! — безуспешно пытаясь достучаться до него, прокричал я. — Я не могу оставить тебя здесь, зная, что ты нуждаешься в помощи! Ты хочешь, чтобы я винил себя всю оставшуюся жизнь в том, что бросил тебя в беде? Хочешь, чтобы я весь остаток своих дней прожил с чувством вины?       — Тебе не за что винить себя! — ответил он. — Ты сделал для меня очень много. Ты стал моим единственным другом за всю жизнь! Но ты меня не понимаешь! И не сможешь понять! Потому что ты не один из нас! И ты никогда им не станешь! Уходи! Уходи, Дэвид, иначе ты погибнешь!       Я стоял в полной прострации от того, что он кричал мне. Как же необдуманно было то, что я сделал. Но изменить уже ничего было нельзя.       — Это неправильно, пироман, понимаешь, неправильно, — с отчаянием, понимая, что не смогу переубедить его, повторил я, — ты не должен оставаться здесь! Это ты погибнешь, если останешься! Осталось совсем немного, понимаешь? Ты готов сдаться у финишной прямой?       — Почему мне никто никогда не давал права принимать решения?! — вдруг с внезапно накатившей злостью прокричал он. — Все за меня всегда решали! Должен идти туда, лежать там, принимать таблетки, когда говорят, есть, что говорят, отвечать на вопросы, когда задают, молчать, когда не спросили, а если с чем-то не согласен, то сразу на фиксацию и в наблюдательную палату! Не согласен и с этим — тогда бьют! Вдвоем, втроем! А я хочу принимать решения сам! Я хочу жить, как человек! Я человек! Человек! Дай мне хоть раз в жизни принять решение самостоятельно!       Это было нечестно по отношению к нему — лишать его такого права после всего, что он пережил. Но с другой стороны, он был психически больным, недееспособным, и принимать за него решения, которые пошли бы ему во благо, было для меня не правом, а долгом.       — Послушай, я очень хочу, чтобы ты выбрался, — поникшим голосом произнес я, — в мире есть не только зло и бессердечность. Я хочу, чтобы ты это увидел. Дождись меня, я тебя очень прошу.       — Нет, — покачал головой пироман, — я слишком долго подставлял тебя под опасность. Это мое решение, Дэвид, единственное самостоятельное в жизни.       — Оно неправильное, — негромко протянул я, — я прошу тебя, доверься мне — я никогда не причинял тебе никакого зла. Я желаю тебе только добра, и я знаю, что для тебя будет хорошо, а что — нет. Когда мы выйдем отсюда, ты сможешь принимать решения сам, но здесь, пока мы будем в стенах этой проклятой клиники, ты должен довериться мне!       — Ты слишком безрассудный и самоотверженный, Дэвид, — с ярко различимой горестью в голосе ответил тот, — ты готов отдать свою жизнь за другого, не думая о последствиях. Поэтому я и не говорил тебе о том, что над нами здесь проводили эксперименты. И поэтому я и не пойду с тобой дальше никуда. Такие, как ты, нужны обществу, а такие, как я, — нет. Дай мне принять хоть одно самостоятельное решение в жизни.       Я окончательно поник. Мне было прекрасно известно, что он не станет меня ждать, а просто уйдет, куда глаза глядят, спрыгнет вниз — с его стороны можно было сделать это. Я был бессилен, теперь уже поздно было пытаться что-то исправить: мне нужно было внимательнее следить за изменением его состояния. Но не мог же я уследить абсолютно за всем! А теперь все уже было предрешено. Я потерял второго пациента. Потерял…       — Это твое право, — с трудом выговорил я, с болью смотря на него, — если ты хочешь идти сам — иди, я не стану тебя удерживать.       До чего же больно сделалось мне в этот момент: я отчетливо осознавал, что не должен позволять депрессивному пациенту уходить из-под своего контроля. Психически больные люди страдают от искаженного восприятия действительности, они видят мир под иным углом. Этот факт нельзя назвать недостатком или дефектом — это всего лишь особенность. Но задача здоровых людей всегда состояла именно в том, чтобы помогать больным и направлять их действия тогда, когда возникает такая необходимость. Потому что сильный, как бы наивно это ни звучало, должен помогать слабому. Только по причине того, что в этом мире есть некоторые люди, которые считают так, он не скатывается окончательно в пучину жестокости и бессмысленной злобы. Потому и существуют психиатрические клиники, хосписы и центры помощи обездоленным.       Но я не справился. Не смог направить несчастного и зависимого человека.       — Я хочу попросить тебя только об одном, — заявил я, посмотрев на него с надеждой, — я многое делал для тебя и теперь имею право просить тебя тоже сделать для меня кое-что. Если у тебя есть хоть немного уважения ко мне, — пироман посмотрел на меня, потирая затылок и, по-видимому, ожидая, что я скажу, — я прошу тебя только об одном: пообещай мне, что ты попробуешь выбраться из клиники. Через мужское отделение можно выйти в административный блок, где расположен главный выход. Ты должен попасть туда, понимаешь? Ты должен попасть в мужское отделение и оттуда — в административный блок. Утром было объявлено об эвакуации, потому все двери должны быть открыты: ты сможешь беспрепятственно уйти. Если же нет — в ординаторской на третьем этаже и на вахте на первом хранятся ключи: возьмешь ключ и откроешь двери. Я оставлю их открытыми, если буду проходить там раньше тебя и если они окажутся все же закрыты изначально. Запомни. Двери на первом этаже. Я оставлю их открытыми для тебя. Но ты должен попытаться спастись. Должен. Пообещай мне, что сделаешь это. Пообещай и сдержи свое обещание.       Пациент замешкался в нерешительности. Я почти не мог видеть в темноте выражения его болезненного лица, но даже без этого мне было понятно, что он не знает, как поступить: ему не хотелось делать мне больно отказом, но и выбираться из клиники по своим убеждениям он тоже не желал.       — Пообещай мне, пироман! — сорвался на крик от безысходности я, чувствуя, как жалко звучит мой голос.       — Обещаю, — почти шепотом проговорил он, но этот шепот разнесся эхом в пустоте, бывшей некогда огромным залом.       Я не знал, верить ли его обещанию. Откуда я мог знать, сдержит ли он его? А вдруг оно было произнесено лишь с целью вселить в меня надежду?       — Ты пообещал мне, — словно одержимый, сказал я, — ты пообещал, понимаешь? Дал слово! Если ты обещаешь что-то кому-то, нужно держать свое слово! Ты слышишь меня?       Пироман опустил голову и несколько раз кивнул.       — Ты пообещал мне, — повторил я, чувствуя, как сам начинаю поддаваться беспросветному отчаянию.       Повисло долгое молчание: я не знал, что еще сказать, но и уходить боялся, наверно, от понимания того, что уже никогда не увижу этого бедного замученного человека, который одним своим присутствием помогал мне не скатиться в бездну безумия и одиночества. А теперь… Я боялся думать о том, что будет после того, как я останусь один…       — Спасибо тебе за все, что ты делал для меня, — прервал повисшую тишину пироман, — я всегда это буду помнить. Я надеюсь, что ты выберешься отсюда. Я искренне желаю тебе этого.       Нет ничего дороже простой человеческой благодарности…       — Тебе тоже спасибо за то, что ты был рядом со мной все это время, — подавленно отозвался я, — без тебя я бы не справился. И мне будет очень не хватать твоей незримой поддержки.       — Какой поддержки? — не понял пироман.       — Присутствия, — пояснил я, — человек не может выживать в одиночку. Он ломается, теряет волю в одиночестве. Только благодаря тебе я еще до сих пор не сошел с ума — если бы я был один, я уже давно потерял бы волю к жизни.       — Не теряй, — коротко проговорил пациент.       — Ты тоже, — кивнул я, зная, что он на самом деле уже давно потерял.       — Прощай, — дрогнувшим голосом сказал пироман, снова посмотрев на меня.       — Прощай. И прости, если я когда-либо сделал что-то не так, — сквозь непередаваемую душевную боль ответил я, медленно поворачиваясь к темному коридору, ведущему в мужское отделение.       Но меня остановил безумный, почти одержимый голос пиромана, донесшийся из-за спины:       — Берегись, Дэвид. Он все еще там. Он долго ждал этот момент, и он насладится им вволю. Он будет мучить тебя, если ты попадешься ему. А потом убьет. Берегись. И не отдавай ему свою жизнь.       Я обернулся в последний раз, с горечью посмотрев на несчастного пациента, который так и не смог перебороть свои страхи. Задержав взгляд на нем, но ничего больше не ответив, я медленно двинулся вперед, в кромешную тьму мужского отделения…