Подопытный

      Я сделал несколько шагов вперед, ничего не видя вокруг себя, — не из-за кромешной темноты, царившей в этом старом узком коридоре, а из-за непереносимой душевной боли, которая охватила мое измученное сердце. Я не смог спасти еще одного человека, того, кто заслуживал возможность увидеть белый свет, как никто другой. Да и разве можно было вообще говорить так: заслужить возможность? Никому не дано право лишать другого жизни, свободы, достоинства.       Теперь я снова остался один, но хуже всего было то, что остался я с пониманием того, что из-за моей оплошности, невнимательности и бессилия мой пациент, несчастный, больной, но добрый и отзывчивый человек, оказался обречен на гибель. У него не было жизненной стойкости, да и откуда она могла взяться у того, кто прошел через многолетние истязания и унижения? У того, кто был психически болен, неустойчив? Такие люди, наоборот, всегда нуждались в большем понимании, в заботе и опеке, потому что жестокостью невозможно вылечить человека. А я не смог спасти его. Как и многих других до него.       Мое сердце рвалось на части от собственного бессилия, от горести одиночества. Я прошел всего несколько метров, вслушиваясь в скрип старых досок под ногами, но мной уже ощущалось ледяное касание пустоты. Казалось, что я провел в одиночестве целую вечность, и теперь холод и обреченность стали такими явными, такими всепоглощающими. У меня не осталось уже ничего, никого. Только сейчас, наконец, я начинал вновь замечать, какая безнадежность и какой ужас поселились в моей душе, потому что теперь я был оставлен наедине с ними. Рядом не было ни одного живого человека, с которым я мог бы просто тихо поговорить о своих надеждах.       Блуждая в темноте, я уткнулся в наглухо заколоченную досками дверь и прижался лбом к шершавой деревянной поверхности, закрыв глаза.       — Господи, почему так? — едва различимо прошептал я. — Почему все это происходит? Почему на нашу долю выпадает столько горя, столько отчаяния?       И опять в ответ мне звучала лишь тишина.       «Господи, сделай так, чтобы он выбрался, — мысленно продолжил я, — измени что-то в его голове. Я не смог это сделать, но ведь говорят же, что ты всесилен, что ты любишь нас, прощаешь наши проступки. Если ты меня слышишь, сделай так, чтобы он выбрался. Чтобы смог убедиться, что в мире не все будут его ненавидеть и презирать, ведь он и так уже достаточно настрадался».       Я не был верующим человеком и никогда не обращался к высшим силам, но сейчас, после всего, что мне пришлось пережить, мое отчаяние было настолько безгранично и непреодолимо, что это было единственное, что я еще мог сделать. Мне хотелось верить, что хоть этим я смогу помочь несчастному пироману и унять свою собственную боль, но разумом я понимал, что эти мои действия были не чем иным, как жестом отчаяния и слабости. Я сам не верил в свои слова.       Открыв глаза и нащупав поворот, я медленно пошел дальше, уже не надеясь, что выберусь из этого жуткого места.       Продвигаясь буквально на ощупь, я добрался до конца коридора, который слабо освещался тусклым светом из единственного немытого окна, защищенного решетками с обеих сторон. Здесь располагалась дверь, которая была заставлена всевозможными предметами старой сломанной мебели. Тот, кто придвинул сюда всю эту мебель, явно пытался всеми силами защититься от того, что находилось за ней. Мне сразу вспомнился пациент Глускин, который хотел защитить себя точно таким же способом.       Некоторое время я просто стоял перед дверью, смотря на нее. Мне уже было безразлично, что я найду за ней — казалось, что я потерял способность чувствовать боль или переживания, а мой внутренний резерв исчерпался уже несколько раз. Тяжело вздохнув и собрав остатки сил, я принялся двигать сломанную мебель, чтобы освободить для себя проход. Когда вся мебель была убрана в сторону, а дверь открыта, передо мной предстал уже новый коридор, который кое-как освещался двумя тусклыми лампами, свисавшими с потолка, и оканчивался другой дверью, которая была мне уже отлично знакома. Это была решетчатая дверца, закрытая изнутри на одну только ненадежную щеколду.       Здесь начиналась территория мужского отделения.       Я несколько раз проходил мимо этой двери, еще в то время, когда работал в этом отделении санитаром. Она всегда была закрыта на щеколду, и мне говорили, что за ней расположен вход в заброшенный корпус здания, из которого, очевидно, я и пришел теперь. Эта часть отделения была предназначена исключительно для персонала, пациенты не имели сюда никакого доступа, потому кроме этой старой и ненадежной двери, вход в заброшенную часть клиники ничего не перекрывало. Мне же самому никогда не приходило в голову заглянуть в другой корпус. Оставив все сомнения, я на слабеющих ногах направился к металлической решетке.       Просунув руку сквозь ее прутья, я поддел щеколду и, открыв дверь, прошел на территорию мужского отделения. Отделения, в котором я проработал два с половиной месяца. Здесь все выглядело точно так же, как в тот последний вечер, когда я покидал его, думая, что уезжаю навсегда.       Меня захлестнули смешанные чувства: с одной стороны, я был уверен, что здесь мне уже ничего не угрожает, но с другой… С другой стороны, даже стены в этом месте были пропитаны безысходностью и страхом содержавшихся здесь пациентов, казалось, что деревянный пол потемнел от их пролитых слез.       Я невольно вспомнил другие клиники, в которых мне доводилось работать. Мы всегда старались как-то скрасить жизнь тем, кто был в нашем ведении, старались всячески социализировать их: для пациентов организовывались всевозможные творческие занятия, спортивные мероприятия, направленные на развитие командного духа, ведь психически больные почти всегда являются индивидуалистами. Всем отделением поздравляли наших подопечных с днем рождения, старались создать атмосферу доверия и взаимопомощи. А здесь…       «Мне ничего больше не угрожает, здесь уже безопасно, — пытаясь успокоить себя, подумал я, медленно направляясь вперед по коридору, — если тут и остались пациенты, они должны меня помнить. А больше тут никого нет: Арчимбод со своими приспешниками сюда не сунется».       Это был второй этаж мужского отделения, место, где располагались кабинеты администрации и процедурные палаты. Пациентов содержали на третьем этаже.       Я брел медленно, почти бесцельно, в моей голове снова и снова прокручивалась картина моего прощания с пироманом.       «Как же я допустил это?» — с болью задавал себе вопрос я, касаясь обшарпанных стен.       Мой блуждающий взгляд остановился на трех старых и покосившихся портретах, расположенных неровным рядом. С выцветших черно-белых фотографий на меня смотрели злобные и бездушные лица администраторов и докторов клиники, руководивших ей в середине пятидесятых годов прошлого века. Эти портреты не давали мне покоя еще в то время, когда я работал здесь: становилось некомфортно под этими с давящими тяжелыми взглядами — и ведь я был сотрудником, а не пациентом, страдающим от паранойи или шизоаффективного расстройства. Мне было страшно думать о том, какие жуткие образы рисовала психика больного человека, но на мои просьбы убрать эти отвратительные фотографии персонал отделения не обращал никакого внимания.       «Вместо того чтобы рисунки пациентов вешать, он эту мерзость тут нацепил!» — промелькнуло в моей голове, и я сделал то, что давно уже надо было сделать. Скинул все три портрета на пол.       Оставив фотографии позади, я медленно пошел дальше, чувствуя, как от измождения ноги начинают подкашиваться. Я не мог идти дальше, просто не мог: я был настолько опустошен морально и физически, что мне хотелось упасть в изнеможении и закрыть глаза. Забыться. Перестать существовать. Я остался один в этом огромном кошмарном мире под названием «Маунт-Мэссив».       — Один… Один… Ни одной живой души… Не могу… Не могу… — едва различимо шептал я, хотя рядом действительно не было никого, кто мог бы услышать мои стенания.       Мои ноги подкосились, я споткнулся и упал. Коснувшись грязного пыльного пола лбом, я закрыл глаза: чувство вины, перемешанное с безысходностью, жгло меня, как раскаленное железо. Я не мог избавиться от навязчивой мысли о том, как в данный момент где-то в полумраке заброшенного женского отделения бредет пироман, которого я должен был спасти из этого ада на земле. Прислушался ли он ко мне? Станет ли пытаться выбраться из клиники? Или просто отдастся своей кошмарной судьбе? Наложит на себя руки от отчаяния? Почему я допустил это?       Полежав какое-то время на полу, я неуверенно поднялся на ноги и, пошатываясь, побрел дальше. Я был полностью опустошен, подавлен, лишен цели и надежды. Я держался все это время только потому, что рядом был пациент, которого нужно было поддерживать, мотивировать, а теперь… Теперь все было кончено.       Поравнявшись с неприметной с виду деревянной дверью, которая была лишь немного прикрыта, я остановился, смотря на нее пустым и бессмысленным взглядом. Я слишком хорошо знал это место. Это была не просто дверь. Это была дверь в кабинет администратора мужского отделения Ричарда Трагера.       Некоторое время я просто стоял, разглядывая деревянный узор; на ум моментально пришли воспоминания о том, как владелец этого кабинета обругал меня за то, что я заглянул внутрь без спроса. Это ведь было так недавно, но за этот короткий промежуток времени я успел потерять почти все, что у меня было, даже право распоряжаться собственной жизнью. Постояв еще немного, я толкнул ручку прикрытой двери.       Передо мной предстал кабинет, точно такой же, каким я его запомнил. Около двери находился невысокий платяной шкаф, старый и немного покосившийся, рядом с ним в ряд были поставлены несколько стульев. Возле другой стены был расположен письменный стол, на котором была не слишком аккуратно разложена всевозможная документация и отчеты. Чуть в стороне покоилось кресло на колесиках, на спинку которого был накинут потертый твидовый пиджак коричневого цвета. Пахло спиртом и лекарствами. Единственным источником освещения в комнате являлась старая настольная лампа, установленная на краю стола, от которой исходил неяркий желтоватый свет, а возле нее была оставлена кружка с кофе. Следов погрома и бесчинств пациентов не было: складывалось впечатление, что администратор просто оставил все свои дела и покинул кабинет.       «Даже не закрыл на ключ — бежал, наверно. Спасал свою жизнь. Пациенты просто растерзали бы его за то, что он с ними вытворял», — с неприязнью подумал я, переступая порог и плотно закрывая за собой дверь.       Единственное окно в кабинете было открыто, и теперь шторы развевались от поднявшегося шквалистого ветра. Открытому окну я ничуть не удивился: Трагер всегда закрывал все, что можно было, когда на улице было душно, но стоило только подняться ветру и начаться дождю, как он моментально открывал все двери и окна нараспашку, в результате чего болели и пациенты, и он сам. Санитары смеялись и подшучивали над его странностями у него за спиной, но сейчас, после того, как я узнал, что он развлекался, мучая пациентов, все эти шутки казались мне совершенно не смешными и не уместными. Я медленно подступил к окну и прижался лбом к холодной металлической решетке.       Туман уже полностью рассеялся, но небо было затянуто грозными тучами. Было невероятно темно, как будто на землю уже опустилась безлунная ночь, но скосив взгляд на часы, висевшие на стене, я увидел, что было всего полшестого вечера. Это было как-то жутко, даже неестественно…       — Какая тьма… Как будто ночь, — обреченно прошептал себе под нос я.       Как же горько и иронично было мое положение! До свободы можно было рукой подать, но при этом она была совершенно недосягаема: я мог вдыхать свежий осенний воздух, чувствовать, как сладостный аромат наполняет мои легкие изнутри, но попасть на улицу было невозможно даже через окно. Да и выходило оно во внутренний двор клиники, а внешний был огорожен по периметру высоким каменным забором с колючей проволокой.       «Это бессмысленно все… бессмысленно… Пироман прав — отсюда никому не выбраться», — горестно подумал я.       Металлические прутья неприятно впивались в кожу — я отпрянул от решетки, отойдя на шаг назад. Почему-то только сейчас я вновь ощутил пробирающий до костей холод. Закрыв окно и задернув шторы, чтобы вид недосягаемой свободы не причинял мне еще больше страданий, я медленно развернулся.       В кабинете все было таким старым и потертым, как будто из прошлого века. Мне неоднократно доводилось бывать в этом месте, и я всегда ощущал себя здесь крайне неуютно. Я стремился уйти отсюда как можно скорее, а в последний раз администратор вообще выставил меня за дверь.       «Моя обувь, — в голове вдруг промелькнула догадка, — у него в кабинете оставалась моя обувь!»       Я моментально вспомнил, как вначале потерял свои ботинки в злосчастном подвальном отделении, а затем наткнулся на них уже здесь, в кабинете Трагера. Сейчас эти ботинки были мне просто необходимы: после всего, что я пережил, раны на моих ногах пребывали в ужасном состоянии. Их нужно было как-то защитить от внешнего воздействия, и ничто не подошло бы для этого лучше, чем моя собственная обувь. Ботинки были мне жизненно необходимы. В этом я был уверен.       Беглым взглядом я осмотрел все углы комнаты, но обуви уже не было. Подойдя к шкафу, я открыл дверцу и принялся искать свои ботинки уже там, перебирая ворох старой одежды. Судьба посмеялась надо мной и в этот раз. Перевернув все содержимое шкафа вверх дном, я понял, что искать свою обувь уже бесполезно, и закрыл дверцу, тяжело вздыхая.       Внутри меня с новой силой начала подниматься волна нарастающей тревоги. Мне было так горько и так… неуютно. Так холодно. Нужно было отдохнуть хоть немного. Я обогнул стол и изможденно опустился в кресло.       «Ладно, надо успокоиться и взять себя в руки. Осталось совсем немного. Здесь безопасно. Сейчас я тут передохну и пойду дальше», — пытаясь унять странную дрожь по всему телу, сказал себе я, закрывая утомленные глаза.       Но я не мог успокоиться, несмотря на полную тишину вокруг, нарушаемую лишь мерным тиканьем настенных часов. Не мог перестать думать о том, что мне пришлось бросить несчастного обреченного пиромана одного. Разумом я понимал, что оказался просто отрезан от него и моей вины в том, что нам пришлось разделиться, не было, но жгучее чувство вины терзало меня изнутри. Самым страшным являлось то, что у этого измученного психически больного человека не оставалось никого, кроме меня. Он отблагодарил меня единственным способом, который считал верным, — устранился, чтобы я смог сосредоточиться на собственном спасении.       «Нельзя было делать это! Нельзя! Я должен был попытаться как-то спрыгнуть вниз!» — я обхватил голову обеими руками, чтобы как-то унять раздиравшую меня душевную боль.       Я старался делать для пациентов все, что мог, но так ли много я сделал на самом деле? Ведь недаром пироман говорил мне, что я никогда не смогу понять то, что они все чувствовали. Пироман… У него ведь имя было, и я его знал, но все равно продолжал употреблять вошедшее в привычку прозвище. Какая маленькая, но значимая деталь! Как же я допустил это?!       Боль в ногах притупилась, но я даже не рисковал осматривать свои раны. Я не знал, сколько мне еще предстояло блуждать по жуткой «Маунт-Мэссив», но было ясно, что после еще нескольких погонь от разъяренных пациентов мои ноги окончательно превратятся в кровавое месиво. Даже тот факт, что я уже почти не чувствовал боли, не свидетельствовал ни о чем хорошем.       Немного помедлив, я закинул обе ноги на стол и невольно покачал головой от бессилия: бинты полностью размокли и приобрели нехороший бурый оттенок. Меня и так уже постоянно бросало из холода в жар и наоборот, но теперь было совершенно очевидно, что проникновения инфекции в раны мне не избежать. За окном раскатисто прогремел гром.       Мне стало совсем не по себе — я вновь ощутил свое беспросветное одиночество и сводящий челюсть холод. Несмотря на видимое спокойствие, атмосфера вокруг была на редкость мрачной и напряженной. Следующий раскат грома заставил меня опасливо втянуть голову в плечи.       «Что это я? Это просто гроза…» — попытался успокоиться я, но ощущение чего-то недоброго не покидало меня.       Дернувшись и поведя плечами от холода, я покосился на пиджак Трагера, оставленный на спинке кресла. Немного помедлив, я стянул его и накинул на себя, чтобы хоть как-то согреться.       «Надо успокоиться. Я столько всего пережил, что теперь тем более не имею права сдаваться. Осталось только добраться до административного блока, здесь я в безопасности», — мысленно обратился я к самому себе.       У меня никогда не было привычки разговаривать с собой, тем более вслух, но в этом жутком застенке, где меня лишили статуса полноценного человека, превратив в подопытного, в материал для бессмысленных в своей невообразимой дикости экспериментов, я настолько нуждался в поддержке, что единственным способом не сойти с ума были слова ободрения и надежды, обращенные к самому себе. Я шептал разбитыми в кровь губами, что все будет хорошо, что этот кошмар однажды подойдет к концу, когда лежал на жестком матрасе в крошечной камере, прикованный к койке. Мысленно проговаривал, что меня спасут, когда лишенные человечности сотрудники подземной лаборатории фиксировали меня в кресле перед экраном, на который потом начинали транслировать образы морфогенетического двигателя. Повторял, как безумец, что сон — это только сон, когда в очередной раз просыпался от повторяющегося немыслимого кошмара, что они насильно засовывали в мою голову. Я не справился бы иначе. А может быть, эти слова, обращенные к самому себе, как раз и были признаком зарождающегося сумасшествия.       Мой взгляд упал на кружку с кофе, которая была оставлена совсем рядом со мной. Протянув руку, я взял ее и поднес к своему лицу, ощутив умиротворяющее тепло. Пар оседал на моей коже. Погрев немного свои озябшие руки, я прислонил горячую кружку к губам и сделал несколько глотков: внутри меня разлилась приятная теплота, которая на мгновение заставила меня забыть о том, где я нахожусь. Я столько всего пережил, что теперь эти глотки горячего крепкого кофе казались мне чем-то давно утраченным. Сползая ниже в кресле, я сделал еще несколько блаженных глотков, пока не почувствовал, как почти согрелся изнутри. После всех диких испытаний, после близости смерти все происходящее казалось мне нереальным. Все исчезло: остался только я и медленно растекающееся внутри меня тепло. Почти полностью допив кофе, я отнял кружку от своих губ и посмотрел на нее.       Некоторое время я просто не сводил глаз с пара, который медленно поднимался от горячей поверхности, но чем дольше я смотрел, тем сильнее внутри меня поднималось некое плохо контролируемое чувство тревоги. В кабинете Трагера я был в абсолютной безопасности — сюда пациенты точно не посмели бы зайти. Но…       «Сейчас половина шестого вечера… — я почувствовал, как резко учащается мое дыхание, — когда началось все это немыслимое безумное побоище, было еще утро… Персоналу было приказано эвакуироваться сразу же, ведь об этом же говорили оперативники в подземной лаборатории. За такое количество времени заваренный еще утром кофе уже давно должен был остыть!..»       Ужас ударил мне в голову: мне показалось, что в один миг она стала невероятно тяжелой, а перед глазами начали мелькать какие-то мелкие размытые пятна. Для меня перестало существовать что-либо еще, кроме собственной необъятной жути. Если в этом мире и существовал кто-то, кого я одновременно боялся и ненавидел в самом прямом смысле этих страшных слов, — это был именно он, Ричард Трагер. В этот кабинет никто не посмел бы зайти. Кроме меня. И кроме него.       От мысли о том, что жестокий администратор действительно все еще мог быть в клинике, меня охватила неконтролируемая паника — я резко вскочил с кресла и бросился в коридор, с силой хлопнув дверью и ничего больше не разбирая по пути…