Подопытный

      Нечеловеческая режущая боль поглотила меня целиком. Я кричал, раздирая горло, громко рыдая в голос и иногда захлебываясь этими рыданиями. Лицо мне заливала кровь, смешавшаяся со слезами, ее потоки обжигали, словно расплавленный металл. В какой-то момент я подавился и начал вымученно кашлять — от боли меня всего сковал сильнейший спазм. Дыхание перехватило так сильно, что я широко открыл рот, безуспешно пытаясь сделать судорожный вдох. Только когда я уже заметался от нехватки воздуха, невидимые тиски наконец отпустили мое горло.       Задумывался ли я над тем, за что мне были посланы такие невыразимые страдания? Нет. На этот вопрос не было ответа.       Зачем он мучил меня? А вот просто так. Это доставляло ему удовольствие. Отчаяние накрыло меня с головой: мне довелось пережить столько мучений за эти дни, столько побоев, унижений и издевательств, но ничто из этого не могло сравниться с той немыслимой болью, которую я испытывал сейчас. И ведь это было только начало: я даже представить не мог, какие еще страшные пытки уготовил для меня этот проклятый садист. Ясно было только одно: я доставил ему столько неприятностей, что теперь он собирался отыграться на мне по полной. Что он сделает со мной дальше? Выколет мне второй глаз? Медленно сдерет с меня кожу? В ужасе я вновь задергался в ненавистном инвалидном кресле, пытаясь освободить руки и по-прежнему почти ничего не видя перед собой. Даже стереть кровь и слезы я не мог.       Жуткая мысль пронзила меня почти сразу: «Он пригрозил отрезать мне язык, если я попытаюсь сбежать!»       А так не отрежет? Ему ничего не мешало сделать это: он мог делать со мной все, что захочет.       Я снова вцепился зубами в державшие мои запястья ремни, но они были слишком жесткими и крепкими для того, чтобы я мог поддеть их таким образом. Когда за стеной что-то с грохотом упало, я с криком ужаса отпрянул: мне показалось, что Трагер снова вернулся в уборную. Для того чтобы увидеть то, что находилось слева от меня, мне теперь приходилось поворачивать голову сильнее обычного. Когда перед моим неясным взором предстала все еще запертая дверь, я вновь заметался, пытаясь хоть как-то освободить руки.       Давясь своими рыданиями и чувствуя сквозь резкую пульсирующую боль, как бешено колотится сердце, я начал крутить запястья, чтобы просунуть руки через захваты. Но что бы я ни делал, освободиться не получалось. С каждой потраченной секундой моя неминуемая гибель только приближалась: мне казалось, что я уже слышу голос проклятого живодера за стеной. Отчаяние вновь поглотило меня — я откинулся назад на спинку кресла и пуще прежнего разразился рыданиями от ужасной боли и безысходности. Мне оставалось только одно — ждать возвращения администратора-садиста.       В одном я был уверен точно: никто мне не поможет. Никто меня не спасет. Я мог спасти себя только сам. Мне нечего было терять.       Мой затуманенный взгляд упал на металлический стол с инструментами. Среди всей этой жуткой стали лежало и длинное шило, испачканное свежей блестящей кровью. Моей кровью. Мой разум начал лихорадочно искать путь к спасению — я понимал, что освободить руки можно было только одним способом — поддеть чем-то ремни.       Неустойчивый стол на колесиках находился примерно в метре от меня, потому я сумел дотянуться ногой до его ножки и подкатить ближе к себе. Далее, изогнувшись, я попытался ухватить пальцами ноги один из инструментов.       «Давай! Давай же! Давай!!!» — неслось в моей голове.       Но одним неверным резким движением я перевернул стол, опрокинув его на пол, и весь металлический инструментарий с жутким лязгом разлетелся по углам комнаты. От ужаса я буквально закричал — теперь Трагер точно узнает, что я пытался сбежать…       Он накажет меня за это.       Я потерял последние остатки разума, поддавшись жуткой панике и начав отчаянно дергаться в кресле, уже даже не раздумывая над тем, что это ни к чему не приведет. Обессилев от бесплодных попыток вырваться, я посмотрел себе под ноги и увидел расплывавшиеся очертания шила, которым этот живодер выколол мне глаз. Дернувшись и не чувствуя уже ничего, кроме боли, замутняющей разум, я прижал инструмент правой ногой к полу, попытавшись ухватить пальцами.       Мне почти удалось зажать окровавленный заточенный край и даже приподнять инструмент над полом, но в последний момент он выскользнул и упал, с лязгом ударившись об кафель. От ужаса я опять перестал что-либо видеть — в единственном глазу потемнело. С трудом отходя от шока, я вновь зажал край шила между пальцами и, выгнув ногу, поднес его к левой руке. Дотянуться оказалось непросто: превозмогая боль уже от врезающегося в кожу ремня, я кое-как все же ухватил инструмент рукой и перекрутил его, взяв уже за ручку. Сердце бешено колотилось, а дыхания не хватало — я был вынужден дышать широко открытым ртом. И все же счет шел на секунды…       С шумом выдохнув, я поддел шилом, направленным уже в мою сторону, ремень, удерживаемый захватами, и с силой выгнул запястье, действуя инструментом как рычагом. Грубая кожа нехотя поддалась, и ремень выскользнул сперва из одного захвата, а затем и из второго. Теперь его хватка существенно ослабла, но я все еще не мог высвободить запястье — просунув шило уже между моей рукой и ремнем, я снова надавил и с немалым усилием все же выдернул левую руку. Ничего не соображая и не прекращая стенать, я принялся резкими движениями освобождать и правую, а затем, справившись с этим, сразу же вскочил на ноги, кинувшись к стене, подальше от инвалидного кресла. Хотелось выть от жути и боли.       Я начал бросаться в панике из одного угла в другой — спрятаться было негде, да и незачем, дверь же была закрыта. От пережитого я пребывал в шоке, не зная, что мне делать. Я просто метался под чьи-то жуткие крики, доносившиеся из-за стены, как зверь в клетке.       Естественно, у меня не оставалось выбора: я должен был дожидаться возвращения Трагера в комнате, а затем сразу же неожиданно нападать на него, пользуясь секундным преимуществом. В моей руке моментально оказался зажат длинный острый нож.       Схватив его, я затаился возле двери, понимая, что у меня будет всего один шанс ударить администратора. Если не выйдет… Я не знал, что буду делать, если не выйдет: моя связь с реальностью исчезла, ей на смену пришло безумие, оглушительное биение измученного сердца и дрожь. Крупная дрожь — я трясся против своей воли.       Сквозь свое шумное дыхание я услышал скрип двери, отделявшей палату от прохода в уборную, а затем и звон перебираемых ключей. Я задержал дыхание, занеся свое оружие над головой. Послышался щелчок отпираемого замка, и дверь открылась. Трагер застыл в проходе, пяля удивленный взгляд на инвалидное кресло и ничего не понимая, а затем сделал шаг вперед. Тут я и воспользовался его замешательством. Вложив в удар всю свою ненависть, боль и перенесенный ужас, я с разъяренным криком накинулся на него с оружием.       Должно быть, я чем-то все же выдал свои намерения, потому что в тот же миг Трагер обернулся ко мне. Лезвие ножа в моей руке с противным лязгом столкнулось с его длинным инструментом, и, промахнувшийся, я с вымученным криком полетел в стену. От моего сильнейшего удара Трагер также поскользнулся и упал на пол, выронив из рук и свое оружие, и связку ключей. Машинально подхватив ключи, я с воплем ужаса и отчаяния бросился бежать прочь из жуткой уборной.       Выбежав в палату, я на ходу захлопнул вторую дверь и быстро, как мог задвинул ее стоявшей поблизости кроватью. Конечно, даже сквозь замутненность своего сознания я понимал, что Трагера это не остановит, но по крайней мере я выиграю несколько секунд. Под отборную грязную ругань, доносящуюся из уборной, я помчался к лифту, судорожно глотая воздух открытым ртом и натыкаясь по дороге на все возможные препятствия.       Кабинка лифта была где-то внизу, и ждать, пока она поднимется, я не мог, но зато дверь, ведущая на саму лестницу, была открыта. Не медля ни секунды и крепко сжимая в трясущейся руке спасительную связку ключей, я кинулся вниз, пробежав до самого первого этажа. Решетчатая дверь, открывавшая доступ в главный холл отделения, была заперта, и я, на ходу подобрав нужный ключ, благо он был довольно большим и отличался от остальных, вставил его в скважину и быстро отпер замок. Оказавшись с другой стороны решетки, я сразу закрыл дверь на ключ и успел как раз вовремя: Трагер появился на лестнице спустя пару секунд, взбешенный и взмыленный.       На подкашивающихся ногах я попятился назад, но администратор уже понял, что и на этот раз я опять его обставил. Его страшное лицо перекосилось от гнева, и он от бессилия ударил себя по бедру.       — Сбежал все-таки, — проговорил Трагер и с непередаваемой ненавистью выплюнул. — Сученыш!       Я напряженно сглотнул, смотря на него снизу вверх.       — Ты меня уже достал своими сучьими выходками, Аннапурна, — произнес администратор низким тоном, и я понял, что на этот раз он говорил абсолютно серьезно, без привычных шуточек, потому как до сего момента он ни разу не называл меня по имени, — вот тут уже, — он дотронулся костлявым пальцем до шеи, — но ничего. Ничего-ничего. Ты доиграешься, уродец. Я тебя все равно достану. Достану и выпотрошу. Ты ноги мои целовать будешь, умоляя, чтобы я тебя убил. Лучше беги уже прямо сейчас! — он круто развернулся и быстрым шагом пошел наверх, напоследок крикнув раздраженно. — Не прощаюсь, дружище!       Тут уже и я не выдержал: слишком много всего выпало на мою долю. Подбежав к решетке, я посмотрел наверх и истерично завопил охрипшим от крика и рыданий голосом, впервые за все время обратившись к жестокому администратору таким образом:       — Чтоб ты сдох там!!! Будь ты проклят!!!       Я никогда не желал человеку смерти, даже не всерьез. Но ему я это пожелал. Вполне обдуманно и осознанно. Я испытывал по отношению к нему столько ненависти и омерзения, что ничто другое не смогло бы унять эту мою внутреннюю боль.       Ответа не последовало. От неконтролируемой жути, захлестнувшей меня, я совсем лишился остатков разума и потому просто побежал вперед, вглубь отделения. Я не задумывался над тем, что мне надо было сделать, а просто бежал, подгоняемый ужасной режущей болью в глазнице и пульсацией в висках.       Меня обуяла настоящая паника: в моих руках были ключи, но я просто бегал по кругу, дергая все попадающиеся двери за ручки. Я чувствовал, что надо было что-то сделать, но не знал, что. Кровь и слезы по-прежнему заливали мне лицо — рана была слишком серьезной — и единственным, что я еще понимал сквозь помешательство, был тот факт, что ее ни в коем случае нельзя было оставлять в таком состоянии. Я мог попросту истечь кровью. Заражение и сепсис были уже неминуемы, но я должен был выиграть время. Хотя бы пару часов. Хотя бы час. Полчаса…       Ничего не замечая, я забежал в раздевалку и бросился к одному из шкафчиков, где еще неделю назад лежали мои вещи. Подергав ручку, я в панике взялся за голову, взвыв от безысходности: нужный шкафчик оказался заперт. Я и сам не знал, что собирался искать внутри…       Я просто не справился с нахлынувшей на меня жутью. Опустившись на корточки, я надрывно закричал, закрывая окровавленное лицо руками. Эти прикосновения стали подобны прижиганию раскаленным металлом — от усилившейся боли меня вновь передернуло. Не было сил кричать больше.       Цепляясь за распахнутые дверцы соседних шкафчиков и вымученно дыша, я поднялся на подкашивающиеся ноги. Кровь заливала мое изуродованное лицо, буквально ручьем стекая на мою испачканную одежду. В голове осталась только одна мысль: «Надо остановить кровотечение». В крайнем шкафчике всегда хранилась аптечка с перевязочным материалом. Открыв нужную дверцу, я увидел лишь разбросанные грязные бинты, но, к счастью, среди них отыскались несколько запечатанных упаковок. Схватив их, я судорожно заметался в раздевалке, не справляясь с паникой и почти ничего не видя из-за пелены слез и крови, но затем все-таки выбежал в коридор. Ноги сами понесли меня в уборную, которая располагалась неподалеку.       Мне стоило бы для начала убраться из жуткого мужского отделения, но острая режущая боль в глазнице и ощущения льющейся по лицу крови затмили мне разум, окончательно лишив меня способности мыслить критически. К счастью, я пусть и смутно, но все же понимал, что садист Трагер мог спуститься за мной вниз в любой момент, потому, добежав до небольшой уборной, похожей на ту, в которой меня совсем недавно подвергли пытке, я в панике осмотрелся в поисках чего-то тяжелого, чем можно было бы задвинуть дверь. Мне удалось отыскать только довольно тяжелый шкаф в соседней подсобной комнате. Не переставая стенать, я с огромным трудом перетащил его в уборную и, закрыв дверь, плотно перекрыл им доступ внутрь изнутри. Я остался в комнате один, наедине со своей нечеловеческой болью. И с тем, что ожидало меня в дальнейшем…       Уборная освещалась всего одной тусклой лампой, свет от которой то и дело потухал и загорался вновь от перепадов напряжения в сети. Пошатываясь и вздрагивая, я медленно подступил к широкому зеркалу, не сводя дикий взгляд со своего мутного отражения. То, что я увидел, заставило меня затрястись в беззвучном трепете…       В зеркале отражался согнувшийся, дрожащий безумец с растрепавшимися мокрыми волосами, слипшимися от крови, обросший неровной щетиной, с ног до головы промокший и грязный. Этим несчастным был я.       Вместо моего левого глаза осталось жуткое кровавое месиво темно-красного цвета с рваными потемневшими краями. Через тонкую щель плотно сомкнутых век буквально лилась яркая кровь, заливавшая все мое отекшее от ударов лицо и стекавшая на грязную, мокрую одежду. Кровь текла струей и из моего сломанного носа, и изо рта, хотя я уже не чувствовал ее ни языком, ни кожей, обезумев вконец от пережитых страданий.       Только сейчас, смотря на себя, я полностью осознал произошедшее: этот живодер не просто порезал меня, не просто причинил мне боль…       Он меня изувечил! Изуродовал!       Сделал инвалидом на всю оставшуюся жизнь!!!       От осознания того, что это уже навсегда и обратной дороги нет и быть не может, я окончательно потерял контроль над собой: пол ушел у меня из-под ног, я вцепился в свои растрепанные волосы, прогнувшись на полусогнутых в коленях ногах, закинул голову и просто истошно закричал от боли и нечеловеческого ужаса, срывая и без того охрипший голос. Опустившись на корточки, я продолжил кричать, пока не подавился в очередной раз от сильнейшего спазма — упав на пол, я зашелся в мучительном приступе кашля, буквально задыхаясь от жути. Восстановив кое-как дыхание, я перевернулся на спину и стиснул свою голову руками, не прекращая надрывно выть.       Нет всесильных людей — любого человека можно сломать, если издеваться над ним долго и тщательно. Это только вопрос времени: кто-то ломается сразу, а кто-то — спустя много лет бесконечных страданий и ударов судьбы. Но предел есть у каждого. Даже у опытного офицера-морпеха, за плечами которого не одна боевая операция. Даже у профессионального спасателя или реаниматолога, повидавшего не один десяток смертей. У всех. И у меня тоже.       Я дошел до своего предела.       Теперь я просто лежал на полу, будучи не в силах справиться со страшной реальностью. Я столько раз был на грани смерти, столько раз кричал от боли, и всегда все заканчивалось относительно благополучно. Но не в этот раз.       Схватив себя за окровавленную майку, я плотно, до боли в руках стиснул влажную ткань, натянув ее до подбородка. Хотелось выть, и я выл, раздирая горло и уже даже не думая о том, что меня слышно во всех углах отделения. Только грохот за стеной заставил меня немного протрезветь. Ухватившись за умывальник, я через усилие поднялся на сгибающиеся ноги.       Кровь по-прежнему стекала из раны. Сама она производила просто ужасающее впечатление: не было сомнений в том, что мне грозило заражение. Даже сквозь свое помешательство я понимал, чем это было чревато6 теперь против меня играло и время.       Мой взгляд упал на хозяйственное мыло, лежавшее на краю умывальника, и руки затряслись еще сильнее. Я знал, что рану необходимо было промыть.       От мысли о том, что мне сейчас придется собственной рукой лезть внутрь своей изувеченной глазницы и промывать рану с мылом, чтобы хоть как-то продезинфицировать ее, меня передернуло. Какую боль при этом придется испытать, и смогу ли я это выдержать, мне было неизвестно. Но выбора не оставалось.       Достав из кармана запечатанные упаковки стерильных бинтов и разложив их возле крана, я вытащил из шкафчика, принесенного из подсобной комнаты, какую-то не слишком чистую тряпку и плотно зажал ее между зубами, обвязав свободными краями свою голову, чтобы хоть как-то терпеть боль. Ничего другого у меня просто не было. Вымыв руки с мылом до локтей, подобно тому, как делают хирурги, я приблизился вплотную к зеркалу, дрожа от предстоящей боли. Разодрать веки изувеченного глаза не получалось — я попробовал сделать это, но меня насквозь пронзила такая невыносимая режущая боль, что я снова издал стон. Набрав в легкие побольше воздуха, я все же превозмог себя и приоткрыл веки — из раны по моей щеке сразу же потекла свежая кровь ярко-алого цвета. Как мне промыть рану изнутри, я даже не представлял. Но мне нужно было не представлять, а действовать…       «Надо… вспомнить что-то… что-то хорошее… радостное… Так будет легче…» — подумал я, намыливая как следует правую руку.       Поднеся намыленные пальцы к ране, я замер, не решаясь дотрагиваться до нее: мои веки сами собой сжались — организм таким образом непроизвольно защищался от предстоящей боли. Вздрогнув и заранее зажав зубами тряпку, я все же заставил себя разомкнуть веки и потянул руку к кровавому месиву, понимая, что сейчас нужно будет пережить уже новую пытку.       Мои пальцы коснулись окровавленной плоти, и я сразу отдернул руку, вскрикнув, — боль оказалась даже страшнее, чем я ожидал. Теперь к ней добавилось еще и невыносимое жжение. Чувствуя, как слезы текут по лицу вместе с кровью, я снова дотронулся до своей раны, на сей раз уже раздвигая пальцами отекшие веки…       Мне показалось, что внутрь моей глазницы залили расплавленный металл или кислоту — меня пронзила такая адская боль, вспыхнувшая с новой чудовищной силой, что я обмяк, будучи не в силах выносить ее. Взор единственного глаза затмила непроглядная тьма, мой собственный истошный крик заполнил все пространство вокруг и внутри меня. В какой-то момент, не прекращая мучительно стенать от нечеловеческого страдания, я обнаружил себя лежащим на полу с рукой, которая была все еще плотно прижата к ране, хотя намыленный палец и выскользнул из самой глазницы. От боли я ничего не видел, меня всего словно бил электрический разряд.       Не убирая правой руки от раны, я с рыданиями подтянулся, другой рукой ухватившись за край умывальника, и с трудом встал на слабые ноги. Буквально заставив себя через силу посмотреть на свое отражение в зеркале, хотя от боли я мало что мог различать, я опять осторожно раздвинул веки, просовывая палец вперед, вглубь кровавой глазницы. Невыносимое мучение опять заставило меня зайтись в истошном крике, который почему-то стал похожим на безумный смех или даже лай. Всем, что осталось в моей голове, было понимание того, что я ДОЛЖЕН.       Я почувствовал пальцем что-то мягкое и рыхлое. То, что осталось от моего глаза, которым я еще совсем недавно видел… Разве знал я, что однажды мне придется собственной рукой лезть внутрь своей головы, чтобы продлить жизнь на пару часов? Господи, да разве я вообще предполагал?! Разве думал, что этим все кончится, когда ехал по трассе в «Маунт-Мэссив», надеясь, что в моей жизни все наконец изменится к лучшему?! Почему же?! Почему?!       Не справляясь с дрожью и рыданиями от боли, я начал осторожно водить пальцем внутри своей раны — мне казалось, что я вожу внутри своей головы раскаленным прутом. Челюсть сводило. Другой рукой я сильно, до крови вжимался в острый край умывальника, а зубами — стискивал тряпку во рту.       «Да почему… да почему… да как… не так… не так…» — неслись в моей голове судорожные обрывки мыслей.       Я инстинктивно понял, что пытаться отстраняться от боли бесполезно, что так она станет только сильнее. И я отдался ей полностью, растворившись в ней, обратив все свое внимание только на нее. Наверное, именно это испытывали средневековые воины, когда из их тела вытаскивали наконечники стрел, или когда они своей рукой прижигали себе кровоточащую рану раскаленным металлом. Но я ДОЛЖЕН БЫЛ. Страдания стали не только моим существованием, но и его смыслом. Я должен был страдать, чтобы дать себе шанс выжить.       Намылив рану и все еще каким-то чудом оставаясь в живых, я вытащил окровавленный палец из глазницы — к обжигающей боли от едкого мыла добавилось еще и ощущение, похожее на удар заточенным лезвием.       — Не со мной! Не… со… мно… о… о… ой!.. — невнятно промычал я в размокшую тряпку, давясь и захлебываясь.       Теперь мыло нужно было смыть — а значит, мне снова предстояло засовывать руку внутрь и наверняка не раз. Вода, лившаяся из крана, была теплой, но я слабо чувствовал это из-за жуткого нестерпимого мучения. Смыв кровавую пену с руки, я набрал пригоршню воды и опустил вниз свое обезображенное лицо. Вода обожгла меня, словно кипяток, — я взвыл, хотя у меня получился только невнятный хрип.       «Не могу… не могу… не буду больше… не буду… не буду!!! Не так все… не так…» — звучало у меня в голове.       Ополоснув лицо несколько раз, я снова вымыл руку и прижал пальцы к отекшим векам. Аккуратно раздвинув их, я просунул палец внутрь, отчего меня опять пронзила судорога боли. Сколько же раз уже… Я держался на ногах лишь каким-то чудом. Человеку не дано узнать, на что он способен, до того, как его забросит в такую крайность…       Вымыв мыло изнутри, но все еще ощущая острую жгучую боль, я снова ополоснул лицо несколько раз. Дрожащими руками раскрыв упаковку бинтов, я оторвал маленький кусок ткани, смотав его в подобие тампона, затем, раздвинув аккуратно веки, я просунул его край внутрь. От перенесенной боли моя чувствительность притупилась, но я все равно продолжал хрипеть. Затолкав смотанную ткань внутрь глазницы так, что снаружи остался лишь небольшой кусочек, я принялся обматывать голову остальными бинтами, с трудом держась на ногах. Покончив с этим, я все же заставил себя снова взглянуть в зеркало.       Кровь по-прежнему проступала сквозь ткань, расползаясь на ней алым пятном, но уже не текла так сильно. Закрутив вентиль крана и вытащив пропитавшуюся кровью тряпку изо рта, я опустился на ледяной пол, растянувшись на нем.       Я обессилел: даже рыдать и хрипеть уже не мог. Все мои силы ушли на промывание раны.       Закинув голову назад, я медленно закатил единственный уцелевший глаз и забылся…