Подопытный

      Сквозь пелену мрака я почувствовал жестокую боль. Эта боль охватила меня всего, растекаясь по моим венам и заставляя мое изможденное сознание судорожно метаться. Меня всего охватил такой мучительный холод, что нижняя челюсть невольно затряслась.       Ни о чем не задумываясь, я со стоном согнул ослабшие руки в локтях и обхватил ими себя, сжимая дрожащими пальцами мокрую и холодную ткань своей одежды. Хотелось хоть как-то укрыться от боли и холода, и я, делая судорожный поверхностный вдох, потер скрещенными на груди руками свои плечи, будто пытаясь согреться. Движения получились такими дерганными, такими неуверенными… Мое собственное прикосновение отдалось жаром во всем теле, который так же резко сменился обратно на холод.       — М-м-м… — невнятно простонал я, содрогаясь от жуткого состояния.       Подтянув трясущиеся руки к лицу, я нащупал шершавую поверхность бинтов, которые кое-где пропитались кровью и намокли.       С огромным трудом я открыл глаза, и мою левую глазницу пронзила резкая боль, похожая на удар заточенным лезвием, отчего я моментально зажмурился, содрогнулся и издал стон, уже гораздо более отчетливый. На самом деле боль была настолько сильной, что мне захотелось сорваться на громкий крик, но сил закричать не хватило. Всем, на что я остался способен, оказался слабый вымученный стон и хрип: горло саднило, будто по нему провели теркой.       Через неимоверное усилие я вновь приоткрыл глаза, борясь с режущей болью в левой глазнице. Слева была пустота. Даже не черный цвет, не беспроглядная тьма, а именно пустота, за которой не скрывалось абсолютно ничего. Мне в голову ударили воспоминания о том, как совсем недавно я лишился глаза и был вынужден промывать пустую глазницу своей рукой. Ничего не изменилось.       Как будто что-то могло измениться…       Я ощущал непередаваемую слабость во всем теле: казалось, что даже для движения рукой потребуются немыслимые усилия. Постепенно боль в левой глазнице немного утихла, но все равно осталась довольно сильной, что мешало концентрировать внимание — должно быть, очнувшись, я слишком резко распахнул веки, и рана натянулась. Меня всего бил сильнейший озноб, похожий на дрожь: лицо сводило то ли от холода, то ли от боли, руки несильно тряслись, а оголенные обгоревшие стопы вообще потеряли чувствительность. Дышать было трудно из-за сломанного носа.       — С… с-с-с… — шепотом протянул я, вслушиваясь в собственные звуки.       Устремив взгляд единственного глаза в потемневший потолок, я вспомнил все еще раз. Меня захлестнула горечь. Не отчаяние, не боль, а именно непередаваемая горечь, от которой я медленно закрыл свой оставшийся глаз и плотно сжал липкие от крови губы. Как же горько было.       — С… слишком… жив… — прошептал я, измученно выдыхая и снова прислушиваясь к своим словам, — с-слишком… с-с-слишком…       Боль не проходила — я медленно подогнул под себя ноги, пытаясь сжаться еще сильнее, — агония нарастала. Дыхание стало таким поверхностным.       — О-о-оче-е-ень… — добавил я, растягивая гласные и осторожно дотрагиваясь пальцами до своего сломанного носа.       Только теперь я смог осмыслить в полной мере значение странных слов, которые постоянно повторял пироман. Слишком жив. Я был слишком жив для пережившего все те ужасы, что выпали на мою долю в этом месте.       Я не мог больше бороться. Не было смысла никакого. Такие страдания были выше человеческих возможностей. Я сдался.       Сколько можно было выносить это? Вокруг было столько немыслимой жестокости, столько человеческого горя, столько пролитой крови — и ради чего? Ради чего все это было сделано? Ради наживы? А что будет дальше?       Что будет дальше? Разве что-то изменится? Разве хоть кто-то из них понесет заслуженное наказание? Хоть кто-то ответит перед лицом закона? Нет. Они спишут все эти жертвы на пациентов. Уничтожат все, что сможет хоть как-то выдать их злодеяния. И никто. Ничего. Не узнает.       Таков был итог моего пути. Мне всего лишь тридцать лет, но я умираю. Меня уже охватила лихорадка, я потерял немало крови, отчего ощущал сильную слабость и головокружение, а из-за постоянной сильной боли мой разум постепенно утрачивал способность мыслить. Разве так должна была окончиться моя жизнь? Разве ради этого я жил?       Нет.       Нет, все будет не так.       Я не отдам им свою жизнь. Никому из них. Я буду бороться до последнего вздоха, до последней капли крови. Потому что это моя жизнь, и я никому не сдам ее без боя. Открыв глаз и медленно и неуверенно поднявшись на израненные ноги, я взялся обеими руками за умывальник и, привыкнув к вертикальному положению, так же тихо поплелся к двери, которая была задвинута шкафом. Голова непередаваемо кружилась, а в глазнице пульсировала режущая боль. Марлевый тампон внутри нее судя по всему увеличился в размерах, впитав кровь, и теперь причинял еще больше боли, а из-за отека и сломанного носа дышать по-прежнему было тяжело.       Подступив к двери, я замер, прислушиваясь к тому, что происходило за стеной. В этот раз все было тихо и спокойно — я слышал лишь свое громкое сердцебиение. Я был по-прежнему заперт на первом этаже проклятого мужского отделения, но теперь у меня с собой была связка ключей Трагера, при помощи которой я мог выбраться в административный блок. Значит, я должен был не терять время и скорее спасаться из этого жуткого места.       Я попробовал упереться всем своим весом в шкаф, но сдвинуть его у меня не получилось: я был слишком ослаблен пережитыми страданиями. Запрокинув голову и тяжело дыша практически в голос, я прислонился к его поверхности спиной и закрыл лицо руками. Как же жалок я был! Переведя дух, я снова развернулся и налег на шкаф плечом. Не сразу, но все же мне удалось сдвинуть его с мертвой точки, а затем и оттолкнуть в сторону.       Как только доступ в коридор оказался открыт, мне в голову ударила новая волна панического, плохо контролируемого страха: шкаф был единственной преградой, за которой я ощущал себя в безопасности, но теперь я снова остался один на один с проклятым администратором, который за это время несомненно уже мог спуститься вниз. Набрав в грудь побольше воздуха, я осторожно приоткрыл дверь и с замиранием сердца выглянул в коридор. Снаружи никого не было. Опасливо озираясь и периодически вздрагивая, я покинул уборную и двинулся к одному из переходов в административный блок, моля все высшие силы, чтобы они уберегли меня от встречи с садистом.       Я не мог двигаться быстро, но делал это, насколько было возможно, держась около стены, постоянно озираясь и выглядывая из-за угла перед тем, как повернуть. Сердце стучало, как бешеное, а со лба крупными каплями стекал пот.       Каждый шорох заставлял меня вздрагивать и оборачиваться, но все же кое-как я добрался до приемной, где и был расположен один из переходов в административный блок. Из комнаты была вынесена практически вся мебель: лишь несколько опустевших книжных шкафов и одинокий письменный стол, на котором располагался старый телефон и были разбросаны бумаги, остались на месте. Мой страх становился все менее и менее управляемым: я судорожно сглотнул, окинул комнату диким взглядом, еще раз для надежности выглянул в коридор и подобрался к нужной мне двери, крепко сжимая в руке ключи.       В связке было не меньше двух десятков ключей, большая часть из которых была почти неотличима друг от друга, — определить с ходу, какой из них открывал именно эту дверь, я не мог.       Безуспешно пытаясь унять дрожь, сковывающую мои движения, я принялся лихорадочно подбирать ключ. Стоило только мне приблизить один из них к замочной скважине, как за окном раздался оглушительный раскат грома. Я не издал ни одного звука, но выронил связку ключей от испуга, и она с шумом упала на пол. Меня охватила настоящая паника. Я метнулся в сторону, не зная, что и зачем делаю.       Спрятаться в комнате было негде, разве что под столом, но там я был бы слишком уязвим. Прерывисто и поверхностно дыша, я подобрал ключи и снова поднес один из них к замку, безуспешно пытаясь вставить его внутрь. Ключ не подходил.       — Черт, — прошептал я едва слышно, пытаясь вставить в замочную скважину второй ключ.       Он тоже не подошел. Дрожащей рукой я отделил третий ключ, поднеся его к двери, и тут до моего обострившегося от ужаса слуха откуда-то из коридора сквозь звенящую тишину донесся одинокий звук — лязг бездушного металла. Этот звук я не спутал бы ни с чем. По моей спине пробежала волна ледяного ужаса.       От жути у меня перехватило дыхание, и я за секунду пересек приемную, забравшись под стол и сжавшись как мог. Мой единственный правый глаз округлился — я замер, не моргая, закрыв рот и нос трясущейся рукой. Запястье одной руки плотно сжало второе.       «Пожалуйста…» — пронеслась у меня в голове вымученная мысль. Письменный стол, под которым так опрометчиво и ненадежно спрятался я, располагался прямо напротив двери, ведущей в коридор: заходя в комнату, меня можно было и не увидеть, если не смотреть чересчур внимательно — благо, между двумя перегородками, на которые стол и опирался, располагалась третья, доходившая почти до пола. На моей стороне был и полумрак, воцарившийся в приемной. Замерев, я уставился в одну точку перед собой, вслушиваясь в каждый шорох. Вокруг повисла жуткая тишина, нарушаемая лишь моим сердцебиением, казавшимся мне неестественно громким, как всегда.       Спустя несколько томительных секунд безмолвного ужаса до меня опять донеслись какие-то уже едва различимые звуки. Я даже не успел как-то оценить происходящее, как вдруг прямо на поверхность стола над моей головой с грохотом обрушилось что-то довольно тяжелое. Лишь чудом я не выдал свое местоположение воплем отчаяния, который чуть было не вырвался из моего горла. Подняв безумный взгляд вверх, я увидел изогнутые острые края жуткого инструмента — реберных ножниц, которые были мне уж слишком хорошо знакомы. Мое тело словно свела судорога — я еще крепче зажал себе рот, чувствуя, что сейчас по лицу снова потекут жалкие жгучие слезы, — я стал самым обычным загнанным в угол безумцем. Трагер был здесь. Я понял, что он зашел в комнату и небрежно бросил свое оружие на стол.       Не отрывая взгляд от жуткой стали, я вновь задержал дыхание — даже в моем состоянии я понимал, что моя жизнь повисла на волоске: я не смогу ничего противопоставить ему. Я потерял слишком много сил и здоровья. О том, что он сделает со мной за побег, даже думать было страшно…       Поверхность стола надо мной заскрипела, как будто на нее положили что-то тяжелое: Трагер облокотился на стол, перенеся на него весь свой вес. Я почувствовал, что близок к тому, чтобы разрыдаться от напряжения. Попытался вспомнить хоть какую-то молитву; на ум пришла только фраза «Во имя Отца и Сына, и Святого Духа».       «Во имя Отца и Сына, и Святого Духа… Во имя Отца и Сына, и Святого Духа…» — принялся повторять про себя я, уже не справляясь с неистовой дрожью.       Над головой вновь послышались какие-то звуки, похожие на стук по кнопкам на клавиатуре, после чего я услышал усталый вздох Трагера.       «Во имя Отца и Сына, и Святого Духа!.. Во имя Отца и Сына, и Святого Духа!..» — еще усерднее начал повторять я — от жуткого живодера меня отделяло всего ничего.       Я даже не представлял, что он там делает, потому томительное ожидание превратилось для меня в новую пытку. А вдруг он на самом деле заметил меня, и теперь просто тянет время ради потехи?! Мне уже начинало казаться, что сердце сейчас остановится.       — Дружище, почему так долго не отвечаешь? — внезапно услышал я над собой и вздрогнул.       Короткий сухой смешок Трагера, последовавший за вопросом, заставил меня вновь затаить дыхание, но потом до меня дошло, что он разговаривает с кем-то по телефону. С большей части телефонов, находившихся в клинике, было невозможно дозвониться во внешний мир, потому, сделал вывод я, собеседник на другом конце провода скорее всего тоже пребывал в ее стенах. Что из этого следовало, мой измученный разум понять пока не мог.       — Домой? — гнусаво спросил Трагер. — Пока точно не собираюсь, — он помолчал, видимо, слушая ответ собеседника, — тебе надоело ждать? Ну, приходи ко мне, — далее его шутливый тон сменился уже на более строгий, — слушай, я тебе уже говорил, что упускать такую возможность не собираюсь, так что хватит повторять мне одно и то же.       Мне сразу вспомнились слова несчастного пиромана, который неоднократно пытался предупредить меня о том, что я должен опасаться садиста-администратора, постоянно повторяя, что «он долго ждал этот момент». Господи, почему я был так безрассуден? Почему не придал значения его словам?       — А что ты предлагаешь делать? Сыграть партию в бильярд? — прервал мои горестные размышления Трагер, и я вновь напряженно уставился на край его излюбленного инструмента. — Дружище, бильярд и вспарывание животов — это вещи, которые друг другу совершенно не мешают. Это… все равно что сравнивать мартини и чинзано: мартини обладает менее горьким вкусом, но у чинзано более сложный аромат. Я не могу отказаться от одного в пользу другого, потому что оба эти напитка мне одинаково приятны. Точно так же и здесь, — администратор хрипло посмеялся, — разница лишь в том, что поиграть в бильярд я смогу и завтра. Ладно, дружище, меня это не волнует: я тебе вообще-то по другому поводу звоню, — он сделал недолгую паузу и добавил, — помнишь Аннапурну?       Я отчетливо ощутил холод, исходящий от пола.       — Да-да, тот самый санитар, — подтвердил догадку своего собеседника Трагер, — представляешь, он каким-то образом умудрялся выживать в клинике все это время. Откуда мне известно? Он сам ко мне пожаловал час назад.       Меня снова передернуло, уже от воспоминаний о том, как этот жестокий выродок вонзил в мой глаз длинное острое шило, окончательно, уже навсегда разрывая тонкие ткани… Мне казалось, что я все еще продолжал видеть левым глазом, которого в действительности уже не существовало, острие жуткого инструмента, направленного на мой зрачок. Этот последний зрительный образ настолько плотно засел в моем сознании, что превратился в некий оформленный ужас, ставший моей неотъемлемой частью. Я продолжал его видеть, хотя был уже наполовину слеп.       — Рано поздравляешь, — мрачно оборвал мой ужас Трагер, — этот сученыш от меня сбежал!       Моя голова закружилась сильнее обычного: я дышал слишком быстро и поверхностно, и клетки явно недополучали кислород. Даже боль ушла на второй план — такой силы был ужас, что я испытывал в этот момент.       — На десять минут буквально оставил без присмотра! — продолжал сокрушаться Трагер, хотя меня не покидало ощущение того, что он на самом деле прекрасно знает о моем укрытии и просто хочет довести меня до окончательного безумия. — Не знаю, как он это сделал. Инструменты все на полу валялись — может, с их помощью как-то ремни ослабил, — он снова протяжно вздохнул и добавил себе под нос, — в следующий раз надо будет все забрать с собой…       В этом для меня заключалась самая большая опасность: Трагер принадлежал к тому редкому типу людей, которые действительно учатся на своих ошибках. Я был абсолютно уверен в том, что он больше не предоставит мне ни единого шанса сбежать, если я вновь попадусь ему.       — Это еще не все, — мрачно продолжил администратор, — когда он от меня сбежал, я так разнервничался, что решил вернуться в свой кабинет и выпить кофе. И что? Спрашиваешь, и что? Этот маленький сученыш все перевернул в моем кабинете! Он рылся в моих вещах, ты представляешь?! — Трагер перешел на крик, и я зажмурился от ужаса. — Откуда я знаю, что это он?! А кто еще?! — он сделал глубокий выдох, будто желая успокоиться. — Дружище, ты же знаешь, что всем, кто мог передвигаться в моем отделении, я перерезал сухожилия. Кроме того, когда я на него наткнулся, он шел как раз оттуда. Он еще и ключи мои забрал, когда сбегал… каков уродец, а? — со злобой процедил сквозь зубы администратор. — Теперь мне замки ломать придется, чтобы выйти из отделения. Я и так потратил сейчас полчаса, пока выламывал один. Потом только вспомнил, что в ординаторской ключ от лифта был.       И опять послышался напряженный вздох: он, похоже, в самом деле был сильно раздосадован моим побегом. Для меня это также не предвещало ничего хорошего. От длительного сидения в согнутом положении под столом мое тело начинало затекать, но я не обращал на это никакого внимания, даже сквозь свое лихорадочное состояние понимая, что эта боль нисколько не сравнится с той, что мне придется испытать в случае, если я выдам свое присутствие.       — Не знаю. Может быть где угодно, — произнес Трагер после довольно длительной паузы, — сбежал, должно быть, хотя еще минут двадцать назад орал здесь, на первом этаже, как будто я его режу. Понятия не имею, что он делал, но, знаешь, дружище, мне определенно жаль, что меня рядом в тот момент не было! — после чего раздался короткий сдавленный смешок.       Даже услышав подтверждение тому, что мое укрытие осталось незамеченным, я не испытал никакого облегчения. Наоборот, меня еще больше начинала бить дрожь, отчего я был вынужден сжимать свою руку все сильнее и сильнее.       — Он сейчас наверняка пойдет к тебе, — понизив голос, продолжил администратор, и я вновь задержал дыхание в предчувствии очередного удара жестокой судьбы, — ты этого уродца не убивай — я сам это сделаю.       Я с трудом подавил жалкий стон, который был готов вырваться из моей груди.       — Дружище, это будет слишком большим подарком для него, — пояснил Трагер, — нет. Я с него сдеру кожу по всем правилам.       Я плотно зажмурил веки, как правого глаза, так и левого, который уже потерял.       «Во имя Отца и Сына, и Святого Духа!.. Во имя Отца и Сына, и Святого Духа!..» — ничего не соображая от панического страха, продолжил повторять я — не приходилось сомневаться в том, что слова Трагера нужно было воспринимать буквально, а не иносказательно.       Своим побегом я нанес ему еще одно личное оскорбление, за что он заставит меня расплатиться особенно мучительно. Господи… Как же дошло до такого?       Как можно просто так взять и вонзить нож в живого человека? Что нужно чувствовать, чтобы сделать это осознанно, будучи при этом в здравом рассудке? Как можно ощущать удовольствие, прилив сил, слушая крики боли и мольбы? Кем надо быть, в конце концов, чтобы убивать себе подобных ради потехи, забавы? Господи, да как же я наивен и простодушен, если до сих пор продолжаю задаваться такими вопросами!       — Ты хочешь поприсутствовать? — с наигранным удивлением поинтересовался Трагер, после чего в очередной раз рассмеялся. — Дружище, ты же знаешь, это процесс интимный. Мы же все время куда-то спешим, считая каждую секунду на часах: оно и понятно — время — это деньги. Но… иногда так хочется просто поговорить с человеком о смысле жизни… — я скривился, пытаясь хоть как-то унять дрожь, которая буквально била меня всего, подобно электрическому разряду, — нет, дружище, с этим уродцем я предпочту остаться наедине. Вот если бы у меня была видеокамера…       Мой взгляд начал темнеть, голова — кружиться уже невыносимо, и я был вынужден упереться рукой в пол, чтобы хоть как-то удержаться и не упасть лицом вниз. В моей голове совсем не осталось мыслей, я даже повторять про себя уже ничего не мог — опустив взгляд вниз, я застыл в таком положении.       — А ты знаешь, я в душе на самом деле очень неплохой режиссер, — смеясь, произнес администратор; слава богу, меня он пока не слышал, — а с актерами у меня проблем не будет, — он не выдержал и рассмеялся уже в голос, — так, ладно. Ты понял меня, а, дружище? Чтобы не вздумал убивать Аннапурну! Он мой. А ты его легко узнаешь: я ему левый глаз выколол. Нет, дружище, дело не в том, что я старомодный, а в том, что этот маленький сученыш разбил мои очки с тепловизором! Око за око, ты же знаешь.       За окном раздался очередной раскатистый гром, но я уже не двинулся. Мне вдруг стало невероятно трудно концентрировать свое внимание, и я понял, что сейчас начну терять сознание.       — Я знал, что могу рассчитывать на тебя, дружище, — произнес Трагер с неким удовлетворением в голосе, — с меня бутылка мартини.       Оценил мою жизнь в бутылку мартини!       К сводящему с ума страху добавилась еще и непередаваемая злость по отношению к этому выродку. Если бы только я не был истощен длительными истязаниями и экспериментами, которые надо мной тут учиняли, если бы не прошел через все эти испытания, если бы не потерял кровь, не мучился от лихорадки, я заставил бы его ответить за все. Я избил бы его до полусмерти, потому что проклятый садист это заслужил.       — И еще кое-что, — понизив голос, продолжил Трагер и сделал короткую паузу, — не вздумай недооценивать этого уродца. Он изворотливее, чем ты думаешь, — после этого зловещего предупреждения вновь воцарилась тишина, — ну ладно, дружище, мне пора возвращаться наверх, — пробормотал администратор, — звони мне. Только уже в ординаторскую на третий этаж. Я буду там. Да-да, только не забывай, что я тебе говорил.       Я услышал, как он кладет телефонную трубку, и мое сердце забилось в бешеном темпе: я снова поднял взгляд, сжавшись в животном ужасе.       — Про кофе забыл сказать… Ладно, — пробормотал себе под нос Трагер.       Он вообще часто разговаривал сам с собой. С неприятным лязгом инструмент оторвался от поверхности стола, поцарапав ее и заставив меня скривить изуродованное лицо, после чего вокруг вновь стало тихо. Я даже не мог повернуться для того, чтобы убедиться, что администратор покинул комнату — слишком уж велик был риск столкнуться с ним вновь. Он ходил босиком, потому звук от его шагов был почти не слышим. Мне оставалось только выжидать.       Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем я решился робко выглянуть из своего укрытия. В приемной уже давно не было никого, кроме меня самого, потому я осторожно выполз из-под стола, разминая затекшие мышцы и спотыкаясь, после чего подобрался к запертой двери, ведущей в административный блок.       Мои руки дрожали так сильно, что я не мог отделить от общей связки какой-то один ключ, а когда мне это удалось, еще долго не мог вставить его в замочную скважину. Ужас, накрывший меня с головой, был настолько велик, что я постоянно озирался на вторую дверь, вздрагивая от каждого шороха. Перебрав несколько ключей, я наконец сумел провернуть в механизме старого замка подходящий, после чего судорожными движениями распахнул дверь, за которой вперед уходил длинный узкий коридор.       Забежав в безопасное место, я закрыл за собой дверь, стараясь действовать бесшумно, насколько вообще было возможно, после чего запер ее на замок. Даже когда до меня дошло осознание того, что теперь Трагер больше не мог меня достать, ужас не отпустил меня. Меня так же трясло.       Мало того, что проклятый живодер изуродовал меня, пустив под откос всю мою жизнь, он еще и натравил на меня кого-то!       Все еще дико озираясь по сторонам и шумно, сбивчиво дыша приоткрытым ртом, я неуверенно двинулся вперед, подальше от жуткого мужского отделения, отлично понимая, что теперь мне надлежит всеми силами избегать встречи с этим его приятелем…