Подопытный

      Пробежав по коридору метров десять, я упал на пол перед решетчатой дверью — мои ноги подкосились. Тяжело дыша, я подполз к двери и, обхватив прутья решетки дрожащими руками, прижался к холодному металлу лбом. Только сейчас я наконец понял, что сбежал от Трагера. Сбежал. Он не достанет меня здесь.       Все кончилось. Все было позади. Самое страшное, жестокое и мучительное осталось там, за той дверью, что я запер на ключ.       От напряжения, боли и жуткого страха за свою жизнь, которые мне пришлось пережить за последний час, я вконец обезумел. Давясь от слез, я плотно прижался к прутьям решетки; они врезались в мое отекшее от ударов лицо, но я словно не чувствовал это: мне хотелось просто слиться с этим ледяным металлом воедино. Хотелось перестать существовать, исчезнуть, раствориться — только чтобы не чувствовать тот беспросветный ужас, что заполнил всю мою жизнь. Казалось, что не осталось ничего другого: исчезли воспоминания из прошлой жизни, где я еще был человеком, а не одним из подопытных «Меркоф», насильно заключенным в психиатрическую клинику, исчезли какие-то помыслы, стремления. Все то, в чем я так старательно убеждал бедного пациента-пиромана, рассыпалось в прах. Стерлось, как надпись на песке.       Воспоминания о пиромане обожгли меня, подобно раскаленному металлу. Я вдруг в ужасе вспомнил, что, оставляя его одного, пообещал ему оставить проход в административный блок открытым… От мыслей об этом я снова болезненно взвыл и закрыл лицо обеими руками. Я пообещал ему… Я ведь пообещал, тем более что по-другому выбраться из жуткого мужского отделения было нельзя. Попасть туда и остаться там посреди запертых дверей означало оказаться обреченным на неминуемую гибель. Но вместе с этим пониманием меня накрыло и другое: закрытая на замок дверь теперь была единственным, что давало мне хоть какую-то призрачную защиту от Трагера. Оставить ее открытой означало дать ему возможность снова найти меня…       От мыслей о том, какой мучительный выбор придется делать, я вновь горько заплакал, не сдерживая себя. Понятно было одно: пироман просто станет очередной жертвой безумного садиста, если я не оставлю ему возможность спастись, пойдя на поводу у своего страха.       Но пироман ведь мог и не пойти в мужское отделение. А Трагер несомненно не преминул бы воспользоваться возможностью все же догнать и изловить меня. Если бы знал, что дверь открыта.       «Я должен… Я не могу иначе…» — поднимаясь, словно в забытье, и чуть не падая, подумал я, на подкашивающих ногах возвращаясь к запертой двери.       Поворот ключа, щелчок, и я, шатаясь отступил назад. Слезы ужаса вновь полились по моему лицу, и я, дрожа, поспешил убраться к решетке. Будь что будет. Я и так подвел всех, кого только мог подвести.       «Не могу… иначе… Я обещал…» — пронеслось у меня в голове, и я вновь повалился к решетчатой двери, едва достигнув ее. Правильным было бы отбежать хотя бы немного дальше, раз уж дверь я решил все же оставить открытой, но сил идти у меня не осталось.       Ничего уже было не исправить. Я закрыл отекшие веки. Только мучительная боль осталась и опустошение. Я испытал столько нечеловеческих страданий, что теперь внутри меня воцарились пустота, безмолвие и темнота, подобные тем, что разлились в опустевших коридорах «Маунт-Мэссив». В какой-то момент я почувствовал, что мое сознание начинает словно уплывать.       Приоткрыв веки единственного уцелевшего глаза, я покосился на защищенное двойными решетками окно, и у меня в голове в общем тумане промелькнула единственная здравая мысль о том, что я еще могу спастись из этого рукотворного ада. До административного блока осталось совсем немного, и у меня сохранилась связка ключей, при помощи которой можно было отпереть большую часть дверей. С огромным трудом я медленно поднялся на подгибающиеся в коленях ноги и принялся бездумно по очереди просовывать в замочную скважину ключи, один за другим.       Когда мне удалось открыть дверь, я так же бездумно шагнул за порог. Пройдя еще несколько метров, шатаясь и периодически останавливаясь для того, чтобы перевести дух и отвлечься от подступающей к горлу тошноты, я повернул за угол и оказался на территории административного блока, куда я так долго стремился попасть, надеясь на спасение.       Здесь все было иначе, но в то же время я не увидел ничего нового. Пол в открывшемся моему измученному взору коридоре был застелен светлым ковролином, но на нем повсюду можно было встретить яркие пятна недавно пролитой крови. Стены в противовес мрачному мужскому отделению были облицованы деревянными панелями, но на этих панелях то тут, то там встречались пулевые отверстия. Сам коридор был довольно хорошо освещен, но я давно уже уяснил, что именно темнота может спасти мою жизнь. Смерть правила здесь бал.       — Почему опять… — безвольно прошептал я, еле двигая губами; даже на шепот сил не осталось: я чувствовал, что с каждым шагом идти вперед становится все сложнее и сложнее.       Дойдя до одной из распахнутых дверей в чей-то кабинет, которые были расположены тут по обе стороны, я опустился на пол, взявшись за дверной проем.       В кабинете на стуле сидел, неестественно закинув голову, какой-то незнакомый мне сотрудник, чья рубашка была полностью залита кровью. Его горло было безжалостно перерезано, руки безжизненно висели, едва касаясь пола, — он сам почти сполз вниз. Остекленевшие пустые глаза были обращены к потолку, на котором также были брызги крови. Чем больше я смотрел на мертвое побледневшее тело этого несчастного человека, тем ярче в моем сознании возникал образ умирающего пациента Манеры. Одного из многих, кого забрала жуткая «Маунт-Мэссив».       Мой взгляд упал на небольшую фотографию в рамке, которая стояла на краю стола, возле которого на стуле и сидел мертвый сотрудник. С большим трудом поднявшись на подгибающиеся ноги, я кое-как подобрался к столу и дрожащими руками взял эту фотографию, поднеся ее ближе к своему лицу. С блестящей поверхности фотобумаги на меня смотрела молодая улыбчивая пара — жених и невеста. Некоторое время я просто смотрел на счастливые, озаренные чувствами лица, а затем покосился на убитого. Его тело уже успело окоченеть. Молодая жена — стать вдовой.       Сколько же невинных погибло здесь за один только день! Сколько судеб оказалось разрушено?! Сколько жен осталось без своих мужей, сколько детей потеряло отцов?! Да разве есть что-то в этом мире, способное оправдать все это невыразимое безразмерное человеческое горе, которое породила ненасытная жажда наживы?       Осторожно поставив фотографию на стол, словно опасаясь резкими движениями потревожить покой несчастного сотрудника, я тихо покинул кабинет.       Нет, я не опасался его: жизнь уже давно научила меня тому, что бояться нужно живых, а не мертвых. Просто находиться в этом месте мне было очень тяжело: здесь все пропиталось этой болью, отсутствием надежды, несправедливостью.       Идти было крайне тяжело. Я шел, спотыкаясь, подолгу лежа на одном месте и вновь вставая через силу. Внутри меня образовалась пустота, которую ничем нельзя было заменить: из моего тела будто вырвали душу, саму мою человеческую сущность — я плелся, как неприкаянный, как тот, кого убили и оставили навеки без упокоения. В какой-то момент я снова опустился на пол — справляться с головокружением и общей слабостью стало невозможно.       Стало очень холодно, так невыносимо холодно, что я снова сжался, судорожно обхватив себя обеими руками. Думать становилось все сложнее и сложнее. Вперив взгляд единственного глаза в одну точку перед собой, я попытался хоть немного собрать разрозненные мысли воедино.       — Что происходит со мной? Что значит это все? — беззвучно прошептал я и немного повернул голову, посмотрев на свои ноги, обмотанные грязными, стершимися, впитавшими кровь бинтами. — Неужели так это ощущается?       Я умирал. Медленно, но неизбежно — открытые раны стали источником моей погибели. Обратный отсчет начался уже давно. Тяжелые веки сомкнулись, сознание опять начало уплывать, и я понял, что вновь потеряю его, если останусь лежать тут. Промедление означало неминуемую смерть, потому я опять заставил себя подняться на ноги и медленно устремился дальше.       Я смутно осознавал, что мне ни в коем случае нельзя отключаться и проваливаться в забытье, потому постарался сконцентрировать остатки внимания на своих мыслях. Здесь я уже знал, как добраться до главного выхода из клиники, но покоя мне не давал тот факт, что на пути мне мог встретиться этот приятель Трагера. Это мог быть кто угодно. Можно было быть уверенным только в одном: этот неизвестный мне человек наверняка был таким же садистом и мерзавцем, как и проклятый администратор мужского отделения.       Может быть, если бы мне не было так плохо, я попытался бы как-то трезво обдумать ситуацию и хотя бы предположить, кого именно мне стоит опасаться, но мое состояние было таково, что я не мог больше адекватно воспринимать действительность. Я понимал только то, что умираю. Сейчас я еще мог передвигать ноги и прилагать какие-то усилия, но было ясно, что уже совсем скоро силы покинут меня. И я останусь в этих стенах, останусь лежать холодным безымянным трупом, у которого даже могилы в конечном итоге не будет, какого-то ничтожного клочка земли, в которой я смог бы, наконец, обрести покой.       Посреди коридора лежало тело какого-то задушенного пациента, шея которого была обмотана ремнем, затянутым наподобие удавки. Рот несчастного теперь приоткрылся, и из него наружу был высунут посиневший язык, казавшийся неестественно длинным. Глаза мертвого пациента были вылуплены в потолок.       «Кем он был? Как его звали? За что его убили?» — обреченно подумал я, останавливаясь возле тела убитого — отвратительные картины вроде этой уже не вызывали во мне шока, даже омерзения; моя психика уже давно была сломана.       Что будет дальше? Сотрудников еще, может быть, похоронят, особенно тех, кто занимал руководящие посты, а что будет с нами? Что сделают с телами простых пациентов, подопытных? Просто сбросят в общую яму и сравняют землю бульдозером? Это было бы слишком хорошо для того, чтобы стать правдой: нет, они никогда не оставят такое количество тел в одном месте. Нас всех сожгут дотла. И ничего в этом мире от нас не останется.       Только сейчас до меня дошло то, что я должен был сделать: смерть была сильнее меня — с ней тягаться было бессмысленно — но оставить послание тем, кто придет расследовать эти бесчеловечные преступления, я мог. Это было единственное, что я, еще отчасти соображающий человек, мог вообще сделать. Должен был сделать.       — Я должен… — беззвучно прошептали мои пересохшие губы.       Я не смог спасти этих несчастных пациентов, над которыми тут издевались годами и которые, наверно, верили в меня, когда я покидал тем злополучным вечером мужское отделение, прощаясь с ними. Не смог прекратить эти жестокие немыслимые эксперименты над людьми, в результате которых тут было загублено столько невинных душ. Не сумел остановить этих выродков, именующих себя руководством компании «Меркоф». Не сумел вытащить отсюда пиромана, человека, который одним своим присутствием удерживал меня от падения в бездну, именуемую безумием, и который не давал мне забыть о том, что мы все должны заботиться друг о друге.       Но я все еще мог поведать людям о том, кто был повинен во всем этом диком кошмаре. Я знал, что жизнь моя будет прожита не зря, если хоть один человек, в котором еще сохранилось что-то человеческое, прочитает мое послание и донесет миру о том, что тут творилось. И такой человек найдется, потому что масштабы подобного преступления скрыть будет уже невозможно.       Впервые за все это время у меня появилась какая-то цель, отличная от выживания любой ценой. Выдохнув, я устремился в первый же незапертый кабинет, уже точно зная, что мне надо было делать.       Отыскав среди письменных принадлежностей маркер, я, пошатываясь от слабости и полученных ранений, вышел обратно в коридор. Кое-как добравшись до небольшого, но относительно чистого и освещенного помещения, через которое можно было попасть в главный холл, я медленно подошел к широкому участку стены. Здесь и должно было остаться мое послание.       Я понимал, что мне нужно было описать ситуацию как можно точнее, но мысли в голове предательски путались.       «Я должен… — повторил про себя я, — надо… собраться».       Я трудом справляясь с дрожью рук, я поднес маркер к стене и начал писать то, что мир должен был узнать о деятельности компании в «Маунт-Мэссив». Мое дыхание стало прерывистым, поверхностным, голова непередаваемо кружилась, взгляд единственного глаза становился все менее и менее четким, но я все равно упорно продолжал писать трясущейся рукой свое последнее послание этому миру. Это страдание, которое я вынужден был выносить уже по своей воле, приносило мне некое моральное удовольствие: эти нелюди учинили надо мной столько непростительных и ужасных в своей дикости зверств, что я не мог больше сдерживать желание мести. Нет, не мести. Желание восстановить справедливость. Они должны были ответить за свои преступления, бесчеловечные злодеяния — и это было единственное, чем я мог ответить им, не подвергая при этом опасности своих родных и близких.       Закончив писать свое послание, я отступил на пару шагов назад, безвольно опустив ослабевшую руку. Теперь на доселе чистом участке стены виднелись неровные слова, написанные рукой умирающего и обличавшие все, что за эти года свершилось в этом жутком рукотворном аду:       «Меркоф» проводят незаконные эксперименты над людьми. Пациенты «Маунт-Мэссив» используются ими в качестве подопытных. Во всех этих смертях повинно руководство компании. Собственники и администрация «Меркоф» вплоть до совета директоров в Люксембурге должны предстать перед судом. Проект «Волрайдер» — это преступление против человечности».       Перечитав свои слова еще раз, я опустил взгляд в пол. Что-то было не так. Я потратил столько физических и моральных сил на то, чтобы написать это послание, вложил в него все то, что буквально хотелось прокричать во все горло, но почему-то удовлетворение, даже просто облегчение не приходили.       Еще раз окинув мутным взором неровную надпись, я ощутил некую тревогу. Я вспомнил еще раз, через что мне пришлось пройти для того, чтобы добраться до административного блока, вспомнил всех, кто вставал на моем пути, кто пытался меня убить, осознанно или нет… Вспомнил все те страшные неописуемые вещи, которые мне пришлось пережить или созерцать… Вспомнил, сколько раз сам мысленно прощался с жизнью или не прощался, находясь на грани помешательства, настоящего оформленного безумия… Вспомнил, за что поплатился и за что был обречен на такие нечеловеческие страдания. Мои руки сами потянулись к голове и плотно обхватили ее.       От осознания собственной наивности и обреченности мне захотелось просто забыться и умереть. Я написал это послание в надежде, что люди прочитают его и обязательно поступят справедливо, заставив этих циничных мерзавцев ответить за их преступления. Как же это… опрометчиво.       Эти неровные строки, написанные дрожащей рукой на пороге смерти, просто сотрут те, кто придет потом в это место подчищать следы… И никто ничего не узнает! Никто, ни одна живая душа, в которой еще сохранилось что-то хорошее, не прочитает это мое предсмертное послание… Никто.       Медленно запрокинув голову назад, я опустился на пол, бесцельно посмотрев в потолок. Я только что опять получил жестокую пощечину от суровой реальности. Ну и что? Лежа на холодном полу, дрожащий от предсмертной лихорадки и истекающий кровью, я вдруг понял, что уже никогда не воспользуюсь этими уроками, которые нужно было принимать к сведению раньше. К чему они были мне теперь? Я умирал.       Закрыв отяжелевшие отекшие веки, я вновь начал постепенно забываться, но меня из забытья выдернул чей-то громкий топот рядом с собой. Я приоткрыл правый глаз и повернул голову вбок: рядом со мной стоял неизвестный мне пациент, высокий и широкоплечий человек. Увидев, что я очнулся, он безумным голосом проговорил:       — О, ты тоже хочешь вымыть свою маленькую грязную уточку?! — после чего с таким же топотом бросился бежать куда-то в сторону.       «Даже имен у нас не осталось…» — подумал я, с трудом пересиливая головокружение и приподнимаясь на колени.       Никто уже не вспомнил бы, как звали этого пациента. И как звали меня, тоже никто не вспомнит, когда мое охладевшее тело найдут в одном из коридоров этой обители смерти. Никто.       Только тут я понял, что даже после всех перенесенных страданий у меня осталось одно последнее желание: я не хотел умирать безымянным подопытным этой проклятой клиники. Я хотел, чтобы мои близкие знали, что я погиб, сражаясь за свою жизнь, хотел, чтобы меня поминали, чтобы точно знали, что, даже умирая, я все равно продолжал думать о тех, кого любил. И тогда, поднявшись на больные ноги, я неуверенной, шатающейся походкой поплелся обратно в кабинет, в котором отыскался маркер.       Вырвав из найденного на столе блокнота лист бумаги, я взял ручку и дрожащей рукой вывел на нем:       «Меня зовут Дэвид Аннапурна. Когда вы будете читать эту записку, меня скорее всего уже не будет в живых. Я умираю от полученных ран. Не пытайтесь бороться с теми, кто повинен в моей смерти: они слишком могущественны. Я поплатился именно за то, что встал у них на пути. Не повторяйте моих ошибок, я не хочу, чтобы кто-то погиб по моей вине.       Простите меня. Простите меня, пожалуйста. Я сделал все, что смог. Передайте моей матери, что я ее люблю и всегда буду незримо рядом».       Внизу я написал свой домашний номер телефона.       Вернувшись в зал и аккуратно сложив свою предсмертную записку вдвое, я спрятал в карман своего нехитрого одеяния и, вконец обессилев, опустился на пол, возле стены, закрыв отекшие веки. Только сейчас, будучи на краю той пропасти, которая именуется смертью, я впервые за все это время ощутил, что на сердце стало спокойно…