Autumn tales

Юнги поднимает вверх стакан с водой, смотрит на него пару секунд, и вздыхает: — Ну, вздрогнем. Стакан яда с утра — самое то, всем советую. — Я сейчас тебя ударю, — предупреждает Чимин. — Тебе напомнить, что это была твоя идея? Юнги фыркает, выпивая воду с разведенным в ней ядом до дна, и качает головой. — А я разве жаловался? Правда, очень освежает… — Он хмурится, уставившись в столешницу и прислушиваясь к своим ощущениям, но чувствует только бурчащий от голода желудок и обеспокоенный взгляд Чимина — никаких признаков того, что с ядом они переборщили. — Все в порядке. Чимин выдыхает, убирая ампулы с антидотом обратно в шкаф. — Отлично. Я действительно думал, что взял слишком много на этот раз. — Может… как ты думаешь, может, все? У меня уже есть иммунитет? — Юнги… — Давай проверим. — Но Юнги… Юнги может увидеть искреннее беспокойство в глазах Чимина, и оно не беспочвенно — речь ведь идет не о том, куда сходить на выходных или какую пиццу заказать, а о том, отравится ли Юнги сильнейшим нейропаралитическим ядом или нет. Ну, когда твой бойфренд — на четверть василиск, всегда существуют определенной степени риски, не привыкать. Они начали встречаться на первом курсе, когда по какой-то странной случайности поступили в один университет и на один факультет, и как-то внезапно осознали, насколько были слепы, что не смотрели друг на друга в старшей школе (Чимин потом признался, что все же чуточку смотрел, но это не считается). Само собой, встречаться с кем-то, кого ты даже напрямик коснуться не можешь без риска быть отравленным — сложно, но все же не невозможно. Чимин выделял яд каждый раз, когда испытывал сильные эмоции, а влюбленность — буквально коктейль из этих сильных эмоций, поэтому с этим нужно было что-то делать. Решение пришло с неожиданной стороны — они отталкивались от тропических птиц, которые питались ядовитыми лягушками и тем самым выработали к их яду пожизненный иммунитет. И вот — Юнги каждое утро уже четыре месяца принимает по крошечной дозе яда, недостаточной, чтобы его убить, но достаточной, чтобы его организм приспосабливался. Да, глупо, да, все шло не так уже два раза и приходилось вводить антидот, но жить без возможности коснуться того, в кого ты влюблен, все же сложнее. Тем более, Юнги обследуется каждый месяц, он же не дурак какой-нибудь — глупо было бы помереть от почечной недостаточности или остановки сердца, потому что не уследили. И, может, четыре месяца — слишком маленький срок, но… — Давай, Чимин-а, рискнем. Чимин, кажется, уже убедился, что он немного безрассудный, поэтому на столе появляется шприц с заранее набранным антидотом, а сам он снимает тонкую перчатку, кладя ладонь на стол. Кто бы знал, как сильно временами ему хотелось почувствовать прикосновение этих пальцев, прижать их к губам, или… Чимин откашливается. — Ну, а теперь тебе нужно меня чем-то затронуть. Это составляло проблему: на протяжении всей жизни Чимин постоянно контролировал себя, чтобы не сорваться, и настроение у него большую часть времени было просто нейтральным. Вывести его из себя было невозможно. Поэтому Юнги говорит, внимательно глядя ему в глаза: — Я люблю тебя. Чимин давится вдохом, его глаза расширяются, но Юнги опускает взгляд на лежащую перед ним ладонь. Кожа на ней поблескивает, будто покрывшись тонким слоем пота, но это — яд, сигнализирующий о том, что у Юнги все же получилось заставить сердце Чимина биться быстрее. Он глубоко вздыхает, касается пальцем тыльной стороны его кисти, и просто ждет. Чимин, снова надевая перчатку, молчит, молчит и Юнги, прикрыв глаза и тщательно прислушиваясь к реакции своего тела. Проходит минута, две, и вот в груди становится тесно, теснее, еще теснее — это не из-за чувств, как он все же надеялся. — Нет, — говорит он, и дыхание чуть сбивается. — Давай. Чимин отученным движением закатывает его рукав и всаживает иглу шприца ему в плечо. Юнги морщится, когда он вводит антидот; Чимин осторожно подхватывает его под руки и помогает дойти до дивана, чтобы он смог отлежаться. Антидоту требуются мучительные три минуты, чтобы начать действовать — он уже начал думать, что все же задохнется. Чимин сидит около дивана все это время и просто смотрит на него, перебирая пальцами прядки его волос. — Наверное, нам стоит прекратить, — вздыхает он наконец, и Юнги смотрит на него с подозрением. — Все равно не работает. — Мы пытаемся всего лишь четыре месяца, Чимин, — говорит он тихо. — Просто нужно проявить чуть больше терпения. — Да, но… А вот теперь представь, что мы расстанемся. И что получится, ты зря подвергал себя такому риску? Ты же точно будешь об этом жалеть. Юнги фыркает. — Не буду. Мамуля Тэхёна тоже ядовитая, так я ее хотя бы не буду бояться. — Мама Тэхёна? — вскидывает брови Чимин. — Брось, она же чудо. — Когда она смотрит на тебя этими желтыми глазами, будто съесть хочет? Не-а. Чимин хихикает, ласково гладя его по волосам, и спрашивает. — Ты… сказал правду? О том, что любишь меня. Или это просто, чтобы вывести меня на реакцию? Юнги кусает губы. — Чимин, я иду на это все только ради того, чтобы тебя коснуться, — почти шепчет он. — И ты еще сомневаешься. Чимин смотрит на него таким взглядом, что дыхание перехватывает, губы у него слегка подрагивают, когда он улыбается. — Я тоже тебя люблю. — Как ты думаешь… если антидот все еще действует, то он нейтрализует весь яд, который поступит, да? Чимин чуть хмурится. — К чему это ты? Юнги его целует. После этого дыхание спирает еще сильнее, так что приходится вколоть еще один миллиграмм антидота и вызвать скорую — мало ли какие побочные эффекты может дать такая убийственная доза. Это стоит того, что у Чимина это первый поцелуй. Нужно всего лишь немного терпения, и они со всем справятся.