Диверсант 3. Аргентина

      Мы медленно брели по обочине вдоль дороги. Пустынная местность постепенно сменилась городской инфраструктурой. Стали появляться первые спешащие на работу прохожие и первые легковые автомобили.       Виктор — единственный из нас, кто имел более-менее презентабельный вид, — пытался остановить попутку. Машины проезжали мимо, обдавая придорожной пылью. Наконец возле нас тормознул жёлтый автомобиль с полосой на боку в чёрно-белую клетку. Водитель опустил окно, Хёргердт подошёл к машине. Договорившись, он махнул нам рукой и залез на переднее сидение, рядом с водителем. Мы с Филатовым разместились сзади.       Как только машина тронулась с места, Лёнька отвернулся и уставился в окно. Я взглянул на него, тяжело вздохнул и последовал его примеру. Настроение было поганое, рука болела, на душе лежала тяжесть. Чтобы отвлечься, я стал рассматривать проплывающий за окном пейзаж.       Такси свернуло на широкий проспект, на котором уже начиналась жизнь. Автомобилей тоже прибавилось, я удивился их количеству и разнообразию. Никогда раньше не встречал такие вычурные модели, да ещё и выкрашенные в яркие цвета. Глаза, привыкшие к грязи и серости, сами цеплялись за выпуклые формы сверкавших на солнце стальных монстров.       По тротуару прогуливались хорошо одетые горожане: мужчины — в строгих костюмах, плащах и фетровых головных уборах, а женщины — в элегантных пальто и изящных шляпках. Народ внешне ничем не отличался от обычных европейцев. Архитектура тоже во многом напоминала европейскую, ту, которую мне довелось застать ещё до войны. Вокруг высились добротные здания в несколько этажей, с высокими окнами и маленькими балкончиками, украшенными ажурными решётками или каменными балюстрадами. Первые этажи многих зданий были отведены под общественные заведения: магазины, кафе, пекарни, парикмахерские, мастерские по ремонту и прочие. Некоторые из них уже встречали ранних посетителей, другие были ещё закрыты.       Ничто здесь не напоминало о недавно кончившейся мировой войне. Эти улицы никогда не слышали свиста пуль и грохота снарядов, на них никогда не проливалась чья-то кровь. Город жил обычной жизнью, строился, развивался, обеспечивая своих граждан всем необходимым. В то время, когда мы разрушали чьи-то дома и лишали кого-то жизни, рискуя при этом собственной.       Да, мы военные, мы вынуждены были это делать, исполнять чужие приказы. Но почему даже сейчас, спусти три года после войны, мы всё ещё воюем? А ведь хочется уже просто пожить по-человечески. Сколько ещё бед и страданий уготовано нам на пути? На этот вопрос у меня не было ответа. Я совсем сник и отвернулся от окна.       И тут же почувствовал, как моей руки коснулись тёплые пальцы. Лёня накрыл мою ладонь своей, нежно погладил костяшки и переплёл наши пальцы. Я сжал их чуть сильнее, и сразу стало немного легче. Я откинул голову назад, прикрыл глаза, успокаиваясь и медленно выдыхая. Он здесь, живой и настоящий. И пусть наша жизнь наполнена болью и несправедливостью, главное — что он рядом со мной. Нестерпимо захотелось опустить голову ему на плечо и хлюпнуть носом. Дать волю слабости, позволить обнять себя и приласкать.       Наверное, я просто очень устал.       Машина вильнула в сторону тротуара и затормозила. Мы расцепили руки и выбрались наружу. Прохладный ветерок приятно обдувал лицо, придавая бодрости. Погода была великолепная: ярко светило солнце, но было совсем не жарко, а скорее свежо, словно не так давно прошёл дождь. Вдоль тротуара было высажено много деревьев, только на них почти не было листвы, а те одинокие листочки, что ещё цеплялись за ветки, были совсем пожухлые. Я вспомнил, что на этом полушарии сейчас зима.       Виктор окликнул меня и показал жестом, что не мешало бы рассчитаться с водителем. Я протянул тому доллар, он отсчитал сдачу в местной валюте. Такси отъехало, а мы в нерешительности остановились перед входом с надписью «кафе Анаморе». На нас уже стали коситься прохожие, и я подтолкнул немца к двери.       В кафе в столь ранний час было совсем мало посетителей. Было занято пару столиков, ещё несколько человек сидели за барной стойкой, потягивая кофе из маленьких чашечек. Кто-то читал газету, а кто-то тихо беседовал. На нас почти никто не обратил внимания, кроме официанта в длинном фартуке.       Он подошёл к нам и заговорил на испанском. Виктор ответил по-немецки, что мы хотели бы позавтракать, и он предложил нам сесть за столик. Когда мы расположились, а официант отошёл, я наклонился к Хёргердту:       — Мы что сюда, пожрать пришли?       — Тихо, — шикнул он на меня.       К нам уже возвращался официант с блокнотом.       Виктор заказал бутерброды и пиво на троих. А потом тихо добавил: «Сегодня прекрасная погода. Самоё время для перелётных птиц». Официант замер, сжимая карандаш в руке, быстро взглянул на Виктора, потом окинул нас всех взглядом и так же тихо ответил: «Им ещё рано вить гнёзда». Кивнул и сразу удалился.       Я понял, что это был пароль.       — Есть контакт? — спросил Филатов.       — Да. Ведите себя естественно. Теперь нужно просто ждать.       — Если нас тут ещё и накормят, то я не против, — согласился Лёня.       Я немного нервничал из-за того, что совершенно не контролировал ситуацию и не знал, чего ожидать.       В помещение то и дело заходили новые посетители и присаживались на свободные места. Вскоре принесли наш заказ: три кружки пива и тарелку с тремя бутербродами с ветчиной и сыром на толстом куске белого хлеба. Я тут же стянул себе один, придвинул кружку. Отхлебнул. Пиво было отменное: холодное, прозрачное, с лёгкой хмельной горчинкой. Оно помогло немного расслабиться. Бутерброд тоже оказался вкусным, и я быстро зажевал его, хотя был не голоден.       Допивая пиво, я украдкой посмотрел на Лёньку, который, медленно жуя, глядел в окно. Его глаза при таком освещении были ярко голубыми. Он немного морщил лоб и выглядел грустным и задумчивым. Смерть Калтыгина нас обоих выбила из колеи, но зная Филатова, он скорее винил в его смерти себя — а возможно, и меня. Я опустил взгляд.       Возле нашего столика вновь возник официант. Начав собирать посуду на поднос, он как бы невзначай опустил на стол сложенный вдвое листок бумаги. Я подумал, что это счёт, заглянул и сунул листок в карман. С улыбкой спросил, сколько с нас, — официант назвал сумму в местных песо. Я понятия не имел, какой тут курс, и положил на стол три доллара. Он, кивнув, забрал деньги. Я понял, что этого достаточно, поблагодарил за завтрак и поднялся со своего места. Виктор хотел было запротестовать, но я шепнул, что всё в порядке и нам нужно на выход.       Оказавшись на свежем воздухе, мы отошли в сторонку. Я достал листок бумаги, протянул её Филатову. Тот прочитал:       — «Вход с обратной стороны здания, железная дверь.» И что это значит?       — Полагаю, нам предложили воспользоваться чёрным ходом, чтобы не светиться перед посетителями, — предположил я.       — Логично. Пошли проверим. — Лёнька засунул руки в карманы, покрутил головой по сторонам и, прикинув, повернул направо. Мы последовали за ним.       Здания здесь шли сплошной стеной, и было не совсем понятно, как их обойти. Через несколько домов нам попался арочный проход на другую сторону, мы нырнули в него, вышли на более узкую и тихую улочку и пошли в обратном направлении. С этой стороны дома выглядели скромнее; на первом этаже не было окон, только двери, напоминающие вход в подъезд. Мы вернулись к тому же зданию и остановились возле железной двери, на которой не было даже ручки — зато сбоку висела кнопка звонка.       Нам открыл высокий парень, поприветствовал и пригласил войти. Сразу за дверью находилась лестница наверх. Мы поднялись на второй этаж, прошли по коридору и оказались в небольшом помещении, напоминавшем контору. Только не такую обшарпанную, какие встречались в Союзе, а чистую, светлую и богато обставленную.       Тут были роскошный кожаный диван, два удобных кресла, возле окна — большой дубовый стол, на котором стояли телефон и настольная лампа под зеленоватым плафоном, на резной деревянной ножке. За столом восседал пожилой мужчина с усами и седыми бакенбардами.       Он сразу поднялся нам навстречу:       — Добрый день, господа.       Пожав руки мне и Филатову, он подошёл к Виктору и внимательно на него посмотрел.       — Виктор Хёргердт? Неужели это вы?       — Да, это я. — Виктор смущённо развел руки, мужчина коротко обнял его и похлопал по спине.       — Очень рад видеть вас живым и невредимым. А где же Рихард? Вас же должны были обоих спасти из плена?       — Так и было, но, к сожалению, Рихард погиб сегодня утром. На нас напали какие-то бандиты, когда мы высадились на берег.       — Какой ужас! — воскликнул мужчина. — Рихард, бедный мальчик, что же я скажу теперь фрау Вайс? Он так ждала его, так мечтала увидеть его живым.       — Мне очень жаль, — вклинился я. — Нас застали врасплох, мы были не готовы к такой встрече. Нам чудом удалось сбежать и спасти Виктора.       — На вас напали здесь, в Буэнос-Айресе? Не могу в это поверить… Господа, вы присаживайтесь и расскажите мне всё подробнее. Да, забыл представиться, меня зовут Рауль Флорес. А вы, полагаю, Олег Шерстнов? — обратился он ко мне, когда Лёня и Виктор сели на диван, а я занял кресло.       На секунду я ухватился за эту мысль — прикинуться Шерстянщиком, — но быстро сообразил, что проколюсь на первом же вопросе. Лучше уж говорить правду, точнее, полуправду.       — Нет, меня зовут Алоис. Шерстнова подстрелили, когда мы вместе вызволяли Виктора и Рихарда из плена.       Дальше я подробно рассказал Флоресу свою историю, начиная со знакомства с Шерстянщиком в лагере и включая всю мою липовую биографию. Он задавал много вопросов, докапываясь до мелочей. Наконец-то он удовлетворил своё любопытство и замолчал. Я решил закончить главным, ради чего мы, собственно, и проделали весь этот путь:       — Перед смертью Олег Станиславович сообщил мне сумму, которую мы получим, когда доставим пленных по этому адресу.       — Конечно, вы получите всю сумму. Вас никто не собирается обманывать. Последний вопрос: как вы собираетесь вернуться назад?       — Пока мы не спешим возвращаться. Осмотримся, а если понравится, то останемся здесь надолго. Там нам были не очень рады, да и СССР никогда не был для нас домом.       — Очень правильное решение, Аргентина — страна больших возможностей, сейчас она как никогда на подъёме. А с такими деньгами вам точно здесь понравится.       Он открыл ящик стола, вытащил оттуда толстый конверт и бросил на стол.       — Десять тысяч песо, как договаривались.       — Договор был на двадцать тысяч за каждого и в долларах.       — Кто вам такое сказал? Двадцать за двоих, но вы привезли живым только одного. И у нас тут Аргентина, а не США, долларов не держим.       — Понятно. — Я забрал конверт, заглянул в него и сунул в карман.       В конце концов, сумму я слышал только от Бурого, а он мог и приврать.       — Спасибо и на этом. Надеюсь, вы позаботитесь о Викторе?       — Даже не беспокойтесь, его отец скоро уже будет здесь. Хотите его дождаться?       Я пожал плечами и поднялся. Виктор и Лёня тоже встали. Я подошёл к Хёргердту.       — Ты в порядке? Хочешь познакомить нас с отцом?       — Всё нормально, ребята. Ещё успеется. Надеюсь, вы никуда не исчезнете и мы ещё увидимся? — грустно улыбнулся он.       — Обязательно.       — Пора прощаться. — Он протянул мне руку. А я, проигнорировав её, притянул его к себе и крепко обнял, от всей души. Он обнял меня в ответ.       Наверное, это было неправильно, но мне просто захотелось это сделать. В какой-то мере я тоже был ему обязан, ведь он сегодня спас мне жизнь — там, на берегу.       Когда я отпустил его, в его глазах блестели слёзы. Быстро смахнув их пальцем, он повернулся к Филатову — Лёня протянул ему руку, и Виктор пожал её в ответ.       — Удачи в новой жизни, и больше не попадай в плен, спасать не будем. — Лёнька с усмешкой хлопнул его по плечу.       — Спасибо вам, обоим. Я вам очень благодарен, правда. Если вам нужна будет какая-то помощь, или просто захотите встретиться — обращайтесь к Раулю. Будем держать связь через него. — Он взглянул на Флореса. — Вы же не против?       — Конечно нет. Буду очень рад помочь.       Лицемерие в голосе Флореса можно было потрогать на ощупь.       Я так же фальшиво ему улыбнулся, поблагодарил. Мы попрощались с хозяином дома, и он проводил нас до двери.       Оказавшись на улице, мы двинулись в обратном направлении и через арку вышли на проспект. Какое-то время шагали молча, а потом Филатов процедил сквозь зубы, не глядя на меня:       — Ну и что это было?       — Ты о чём?       — А сам не догадываешься? Что это за обнимашки с фрицем?       — Лёнь, ты опять? Мы же прощались       — Ты не мог просто пожать ему руку? Обязательно было лезть обниматься? — Он резко остановился и развернулся ко мне.       — А что в этом такого? Это просто дружеское объятие       — И с каких пор он стал тебе другом?       — Лёнь, остынь, а? Он действительно помог нам. Благодаря ему у нас с тобой теперь есть деньги.       Лёнька моргнул и посмотрел на меня уже другим взглядом. Нахлынувшая на него ревность вроде немного отпустила — он отвернулся и зашагал дальше. Я поспешил за ним.       — Но ты согласился на меньшую сумму. Нас опять облапошили, а ты даже не удосужился поторговаться.       — Слушай, ну я точно не знал, о какой сумме договорился Шерстянщик. Про двадцать кусков говорил Бурый на «стрелке». А Шерстянщик ему ещё тогда ответил: ты что, мол, белены объелся, кто тебе рассказал про такие бабки? Вот я и подумал, что Бурый мог просто так про двадцатку ляпнуть. И про доллары он тоже не говорил. Сказал, мол, двадцать кусков за каждого.       — Что ты мне зубы заговариваешь? — Лёня опять так резко остановился, что я чуть не впечатался в него.       — Не хочу, чтобы ты злился. — Я смотрел на него снизу вверх и надеялся, что он поймёт. — Я тебя не обманываю, Лёнь. Я никогда бы так не поступил.        Филатов смотрел зло, но его взгляд понемногу смягчился.       — Ладно, пошли. Нам нужно где-то остановиться.       — Так давай гостиницу снимем.       — Давай, но её сначала ещё найти надо.       Инцидент был исчерпан. Теперь мы шли целенаправленно, читая вывески. По пути встретилась пара отелей, но они нам не понравились: один был слишком фешенебельный и дорогой, а второй — совсем дешевый и невзрачный.       Наконец мы остановились возле углового четырёхэтажного здания, расположенного на пересечении двух улиц. Лёнька прочитал название:       — Hotel «Astoria». Звучит. В Москве есть такой ресторан, мы в нём выступали.       — Не слышал, но выглядит неплохо. И расположено удобно.       В смежном здании находилось кафе, а чуть дальше я заприметил магазин, на витрине которого красовалась винно-водочная продукция.       — Зайдём?       — Давай, это, отойдём в сторонку, — я отодвинул Лёню с тротуара, ближе к зданию, — не хочу светить деньгами. На вот, возьми, сколько нужно.       Прикрывая спиной, я протянул ему конверт. Лёнька подцепил несколько купюр, пересчитал и сунул во внутренний карман пиджака       — Думаю, этого хватит. Пошли.       — Слушай, а это вообще нормально, что мы снимем с тобой один номер? — спросил я, пряча обратно конверт и поглядывая по сторонам.       — А ты что, собираешься жить в соседних?       Я пожал плечами.       — Даже не мечтай. Возьмём номер с двумя отдельными кроватями, и это ни у кого не вызовет подозрений. Мы с ансамблем на гастролях впятером один номер снимали, и ничего.       В фойе было весьма скромно, но чисто. Молодой мужчина за стойкой вежливо улыбнулся и поздоровался по-испански:       — Buenos días.       — Guten Morgen, — отозвался Филатов, и дальше разговор перешёл на немецкий.       Я тем временем отошёл в сторонку и с умным видом стал рассматривать картинки и плакатики на стенах. Раз Леонид так хорошо умеет договариваться с администраторами, то пусть упражняется.       Спустя пару минут он подошёл ко мне:       — Он требует документы. Давай сюда свой паспорт.       — Ты уверен, что наши немецкие паспорта тут прокатят?       — Других-то всё равно нет. Надо попробовать.       Я вытащил паспорт и отдал Филатову. Перед самым отбытием Чех снабдил нас всех немецкими паспортами. Мой был на имя Алоиса Бергера, Лёнькин — Генриха Миллера. Паспорта были настоящие, в них только вклеили наши фотографии. А вот таможенной печати там не было.       Теперь я более пристально следил за администратором, но он даже бровью не повёл. Посмотрел наши паспорта, записал имена в свой журнал и с улыбкой вернул Филатову назад. Потом повернулся к стене, где висели ключи, выбрал один, протянул Лёньке. Тот отдал ему деньги, поблагодарил и направился ко мне.       — Вроде всё в порядке.       — Да я видел. Теперь будем надеяться, что он не настучит на нас в полицию.       — А оно ему надо? Гостиницы для того и существуют, чтобы в них останавливались приезжие. Я снял номер на две недели и заплатил ему вперёд. Думаю, он остался доволен.       — Да, но мы-то незаконно прибыли в страну.       — Оставь, немцы сюда тоже незаконно попадают.       — По паспортам мы немцы и есть.       — Вот именно.       Мы поднялись по ступенькам на третий этаж, нашли нужный номер и зашли внутрь. Комната оказалась небольшой, но уютной: две отдельных кровати, две тумбочки, напротив них — овальный стол, покрытый скатертью. На столе стояли графин с водой и два стакана. Пара стульев, двустворчатый шкаф справа от входа, слева — дверь в санузел, напротив — окно. Плотные, до пола портьеры были раздвинуты, сбоку виднелась дверка, ведущая на крошечный балкон. Высокий потолок, на полу — деревянный паркет.       Я скинул ботинки, повесил пиджак в шкаф и, пройдясь по комнате, открыл дверь на балкон. В комнату ворвались свежий воздух и шум улицы, но не такой сильный, как на проспекте. Окна выходили на более узкую и тихую улицу. Напротив, через дорогу, располагался маленький ресторанчик, рядом — магазин одежды и аптека.       Я услышал звук смывающего унитаза и обернулся. Из туалета вышел Лёнька:       — Тут отличная ванная с душем, и даже мыло есть.       — Ну, тогда я пойду помоюсь.       — Валяй.       Ванная комната действительно была первоклассная: большая ванна за шторкой, сверху прикреплён душ, на расположенной рядом раковине — большой кусок розового мыла на подставке. Напротив стоял унитаз, а рядом с ним на специальном креплении висела — о чудо! — туалетная бумага. Уверен, Лёнька даже не представляет, что это такое. Я сам последний раз её видел ещё в Берлине, до войны. В довершение картины на крючках висели два больших белых полотенца.       Я подошёл к раковине и выкрутил левый вентиль. Из крана полилась сначала тёплая, а потом горячая вода. Для человека, который ещё совсем недавно отбывал срок в сталинском концлагере, это было как-то уж слишком. Я совсем отвык от благ цивилизации. Особенно от тех, которые до СССР ещё даже не дошли — и вряд ли дойдут в ближайшее десятилетие.       Взглянув на свое отражение в зеркале над раковиной, я натянуто улыбнулся. Всё-таки я сорвал Джекпот, а значит, не стоит о грустном. Нужно жить, пока дают, и пользоваться всеми дарами.       Я тщательно вымыл руки с мылом. Покосился на ванну, прикидывая, стоит ли заморачиваться, но потом решил, что пока обойдусь душем. Разделся, взял мыло и встал под приятно горячие струи воды.       В душе счёт времени совсем потерялся. Когда я наконец вышел из ванны, обмотав бёдра полотенцем и оставив свои вещи лежать там, где снял, в номере было тихо. Куда мог подеваться Филатов, я мог только догадываться, но раз я не испытывал чувства тревоги, значит, с ним всё было в порядке. Я подошёл к кровати, откинул покрывало и решил немного полежать, подождать, когда он вернётся. И не заметил, как сразу уснул.       Проснулся резко, когда услышал какой-то шорох рядом и звук задвигающегося ящика.       Лёнька стоял возле тумбочки и ставил на неё какой-то пузырёк.       — Ты где был? — хрипло спросил я.       — Вышел осмотреться и прошёлся по магазинам. Давай вставай, тебе рану перевязать надо, а то вон, всю простынь кровью испачкал.       — Вот чёрт! — Я подскочил, глядя на тёмно-красные разводы возле подушки. Полотенце осталось лежать на кровати. Заметив это, я быстро схватил его, прикрылся и взглянул на Филатова. Тот лишь усмехнулся, но продолжал стоять и смотреть.       — Не стал надевать грязные вещи после душа, — зачем-то стал оправдываться я.       — Я так и понял. На вот, надень чистые.       Он кинул на кровать новые труселя и майку.       — Благодарствую. — Я схватил обновку и напялил её на себя, по ходу дела представляя, какую картину застал Филатов, когда вошёл: я же лежал на кровати голым задом к двери. Что он мог подумать? Что я специально так его соблазняю? Какой позор!       Однако Лёнька сделал вид, что ничего не заметил. Он отошёл к столу и стал что-то выгружать из бумажного пакета. Закончив, он скрылся в ванной, зашумела вода. Я подошёл к столу посмотреть. Первое, на что я обратил внимание, — бутылка красного вина. Лучше бы, конечно, водки, но на худой конец и это сойдёт. На столе также лежала пачка сигарет Chesterfield (за что я был Филатову очень благодарен), а из продуктов — рогалик колбасы, полбуханки белого хлеба и плитка молочного шоколада.       Я взял бутылку и открутил пробку.       — А ну, поставь! — рявкнул вышедший из ванны Леонид. — Я взял это, чтобы Григория Иваныча помянуть, но сначала займёмся твоей рукой.       — А я думал использовать в качестве анестезии перед перевязкой.       — Обойдёшься. — Лёнька забрал из моих рук бутылку и подтолкнул меня обратно к кровати. Пришлось подчиниться.       Он обработал мою рану йодом и забинтовал. Я уже привык к боли, но так всё же было намного лучше.       Мы вернулись к столу. Лёнька достал из кармана пиджака новый перочинный ножик, быстро порезал колбасу и хлеб, сварганил бутерброды. Разлил вино по стаканам и сказал:       — За Григория Иваныча, пусть земля ему будет пухом.       Выпили стоя, не чокаясь.       Вино оказалось креплёным, в горле запершило. Пока оно проваливалось в желудок, на меня накатывала грусть-тоска. Перед глазами возник образ Калтыгина. Вспомнилось, как мы с ним бухали, поминая его мать, когда Лёнька был на допросах. Многое мне тогда рассказал про себя Григорий Иваныч, по пьяни.       В глазах защипало, я плеснул себе в стакан ещё вина и выпил залпом. Взял бутерброд и, медленно жуя, стал рассказывать. Лёнька сначала слушал молча, а потом тоже стал вспоминать истории, связанные с Калтыгиным.       Так мы и просидели до позднего вечера: пили вино, ели хлеб с колбасой и делились воспоминаниям о нашем командире.       — Надо бы найти способ сообщить о его смерти Чеху. Чтобы жене его передали, пособие какое-нибудь выписали, по утрате кормильца, — сказал я.       — Надо бы, но пока я не представляю, как это сделать. Нам сейчас самим лучше не высовываться. Затеряться, обжиться немного, наладить связи. Может, на подпольную организацию какую выйдем, а там, глядишь, и рацией разживёмся.       — Наш долг теперь — отомстить за Калтыгина.       — Обязательно отомстим. Я эту суку, Франкена, из-под земли достану.       — Слушай, он же ранен, а Виктор говорил, что его отец врач. Может, через него попробуем?       — Если ты мне ещё раз напомнишь о Викторе, я тебе вмажу, я не шучу.       — Лёня, ты заколебал со своей ревностью! Может, это единственный способ.       — Значит, найдём другой. Мы можем и сами по больницам прошвырнуться, не думаю, что их тут много. Тем более у нас есть на это время.       — Мы с тобой ничего толком не знаем об этом городе, даже его размеры.       — Завтра купим карту, разговорник какой-нибудь. Нужно учить язык врага.       — А разве немецкого здесь недостаточно? — удивился я.       — Не везде. Я сегодня, пока за покупками ходил, задолбался на пальцах всё объяснять. Хотел купить зубной порошок, а они мне какой-то тюбик всунули.       — Дай посмотреть       Лёнька полез в пакет, стоявший возле стола, и вытащил оттуда зубные щетки, бритву и тюбик. Я взял, открутил крышечку, понюхал       — Это зубная паста. Она намного удобнее, чем зубной порошок, мы ею пользовались, когда жили в Берлине.       Лёнька забрал у меня тюбик и тоже понюхал       — Приятно пахнет, никогда такой не видел.       — Да уж, и много чего ещё. — Я грустно усмехнулся, взял со стола плитку шоколада. — Вот скажи мне, когда ты в последний раз ел шоколад?       — Я его вообще никогда не ел, поэтому и взял попробовать.       Я развернул обёртку, отломил кусочек и протянул Лёньке.       Он взял, запихнул его себе в рот, медленно разжевал.       — Чёрт, это очень вкусно. И сладко.       Я разлил остатки вина по стаканам.       — На, попробуй с вином. — И протянул ему ещё кусочек, другой отломив себе.       — И правда, так ещё вкуснее. Ну всё, теперь я стану сладкоежкой.       Мы доели с ним всю плитку. Лёнька пошёл в ванну дегустировать зубную пасту, а я, прихватив сигареты и накинув поверх майки пиджак, вышел на балкон.       Снаружи было прохладно. Я зябко поёжился, прикуривая и плотнее запахивая полы пиджака; облокотился о перила. Ночь была тёмная и звёздная — сверху, а внизу продолжалась жизнь. Улица была хорошо освещена уличными фонарями, светом из окон домов и от рекламных вывесок. Вдалеке приглушённо слышалась танцевальная музыка. Ночной воздух то и дело разрывали клаксоны автомобилей, сигналившие подвыпившим пешеходам, что вразвалочку переходили дорогу. Под фонарным столбом целовалась парочка.       Я фыркнул, выдыхая никотин, и успел подумать, как же это романтично. Но тут романтику неожиданно прервали.       Проходивший мимо них мужчина вдруг схватил за ремешок сумочку, что висела у девушки на плече, рванул её и бросился наутёк. Замешкавшийся кавалер не сразу допёр, что к чему, и тем самым дал воришке фору. Девушка взвизгнула, показывая в сторону улепетывавшего, а потом на себя, и что-то закричала. Наверное, это означало «моя сумочка!» Парень тут же бросился в погоню и быстро исчез из моего поля зрения, скрывшись в темноте. Барышня потопталась немного на месте, а потом застучала каблучками в сторону убежавших мужчин.       Однако. Жизнь тут полна неожиданностей, и нужно держать ухо востро: не ровен час, и нас так могут ограбить. Теперь, когда появились деньги, для нас это тоже стало актуально.       Докурив, я выбросил бычок за перила и вернулся в комнату с намерением рассказать о происшествии. Но Филатов уже громко сопел на своей кровати, уткнувшись мордой в подушку. Я накрыл его одеялом. Сегодня был какой-то слишком длинный и тяжёлый день. И вместе с тем меня не оставляло ощущение, что дальше будет легче. Нам только нужно как-то принять эту реальность, которая свалилась на нас за один день.       «Хотя к хорошему быстро привыкаешь», — подумал я, пока чистил зубы новой зубной пастой.