Диверсант 3. Аргентина

      Ночью я плохо спал. Опять снилась война: за нами не прилетел самолёт, и нам пришлось добираться назад через минное поле. Калтыгин приказал бежать, а у меня от страха ноги подкосились и стали совсем ватными. Он громко кричал, ругался на меня, потом развернулся и побежал вперёд, показывая пример. Я смотрел на его широкую спину, как вдруг раздался страшный взрыв. Калтыгин отлетел на несколько метров. Я поспешил к нему, тоже наступил на мину, услышал щелчок — и меня словно подбросило вверх. Физической боли я не чувствовал, скорее это было похоже на миллиарды мурашек по всему телу и дикий, животный страх от осознания, что я сейчас умру.       Я резко проснулся и сел. Сердце в груди колотилось. В комнате было тихо, тусклый свет луны падал на кровать сквозь неплотно задёрнутые шторы. На лбу испарина, майка прилипла к спине, несмотря на то что в комнате было прохладно. Откинув одеяло, я тихонько пошлёпал к столу: помнил, что там стоит кувшин с водой. Залпом выпил стакан и пошёл в ванную умыться.       Потом долго не мог уснуть, ворочался и прислушивался к Лёнькиному размеренному дыханию. Уснул, наверное, под утро. И снова сон.       Опять я бегаю, но на сей раз по комнате, что-то судорожно ищу, переворачиваю матрас — и вдруг понимаю, что нас ограбили. Не могу в это поверить, открываю ящик стола, тумбочки, везде пусто, денег нет. На меня накатывает паника, которая тут же сменяется злостью и обидой. Я не хочу в это верить, трясу головой, повторяю: «Этого не может быть. Это всего лишь сон. Ведь правда, сон?» И чувствую, как выплываю в реальность.       Услышав отдалённый шум воды и приглушённый сигнал автомобиля, я окончательно проснулся. Вот чёрт, приснится же такое!       Я с усилием потёр лицо ладонями, отгоняя наваждение, посмотрел на соседнюю кровать. Постель смята, одеяло откинуто в сторону. Я прислушался, и до меня дошло, что Филатов сейчас в душе. А меня снова мучает жажда.       Я встал и налил себе стакан воды, отдёрнул штору в сторону. На улице было пасмурно, небо затянуло тяжёлыми серыми облаками. От порывов ветра качались голые ветви деревьев. Прохожие кутались в свои пальто и плащи, поднимали воротники. Смотрел я на всё это, а из головы не выходил последний сон.       Залпом выпив воду, я подошёл к шкафу, куда вчера повесил пиджак. Проверил карманы — конверта нет. Меня аж в холодный пот бросило. Дёрнул ручку двери, заглянул в ванную. Лёнька за занавеской что-то мурлыкал себе под нос.       — Лёнь, ты деньги брал?       Он высунул голову из-за шторки:       — Да, а что? Я же вчера в магазин ходил.       — И что, всё потратил?       — Ты с ума сошёл? Там десять тысяч было. Я, может, песов тридцать потратил.       — Остальные где?       — В надёжном месте.       — Где?       — Блин, Лёха, ты что, всю ночь не спал, о деньгах думал?       — Нет, мне сон приснился, что нас ограбили.       — Параноик. Дай мне сначала домыться, потом я покажу тебе, где деньги.       Я с облегчением выдохнул и уже спокойным голосом добавил:       — Мойся, я тебе не мешаю. И даже не подсматриваю       Филатов задернул шторку, а я наклонился над раковиной и открыл кран.       Деньги оказались на месте. Точнее, там, куда Лёнька их засунул: между стеной и шкафом.       Я немного засомневался насчёт надёжности тайника, но на предложение найти место получше так ничего и не придумал. Вытащил пару сотен, остальные вернул обратно.       — Ну так что, пойдём сначала позавтракаем, а потом за покупками? — бодро озвучил свой план Филатов.       — Холодно сегодня. — Я грустно посмотрел в окно. — И дождь скоро пойдёт.       — Ну так сейчас же дождя нет. Или ты хочешь весь день провести в постели? — Он многозначительно поиграл бровями.       Перспектива снова завалиться в кровать была заманчива, вот только вряд ли она означала просто полежать. А желания заниматься сексом прямо сейчас я не испытывал.       — Нет, я есть хочу и горячий кофе. Ещё мне нужны новые портки и рубаха, желательно тёплая, с двумя рукавами.       — Можешь надеть мою, если хочешь, — предложил Лёня.       — А ты голый пойдёшь?       — Мне не холодно. Накину просто пиджак на майку.       — Обойдусь, чай не барышня.       Я пошёл в ванную одеваться.       — И прекращай разбрасывать свои вещи где попало! — прилетело мне вдогонку.       — Если тебя что-то не устраивает, можешь переехать в соседний номер, — в тон ответил я и закрыл дверь.       Спустя некоторое время мы спустились вниз, поздоровались с уже другим администратором и вышли на улицу.       От налетевшего холодного порыва ветра захотелось непроизвольно сжаться, но я лишь гордо развернул плечи назад и сунул руки в карманы штанов.       — Куда пойдём? У тебя есть какое-то особое предпочтение? — спросил я.       — Мне вообще всё равно. Тут недалеко есть кафе. Пойдём посмотрим, чем там кормят?       Кафе находилось буквально в соседнем здании, но пока мы туда дошли, я реально продрог. Странно всё-таки устроен человеческий организм: он способен выдержать три года на лесоповале в Сибири в одной телогрейке или голодный месяц в ледяном карцере — но замерзнуть от лёгкого осеннего ветерка.       Только тогда мне нужно было выжить любой ценой, а сейчас я чуток расслабился. Ведь существует же предел человеческих возможностей? Наверное, свои резервы я уже исчерпал.       В помещении было тепло и вкусно пахло едой. Услужливая молодая официантка быстро протёрла выбранный нами столик у окна и предложила комплексный завтрак. Мы не стали возражать.       Пока готовили наш заказ, мы рассматривали посетителей: их было не так много, но абсолютно все были хорошо одеты. Мы же как минимум походили на двух работяг со стройки — это если не замечать плохо застиранных пятен крови. Нужно было срочно исправлять ситуацию. Чем мы и собирались сегодня заняться.       Когда нам принесли горячий омлет из настоящих куриных яиц, с беконом и сыром, мы ненадолго выпали из реальности. После него нам предложили по чашке кофе с молоком и тарелку со свежими сладкими булочками. Неплохо подкрепившись, мы оставили официантке щедрые чаевые как компенсацию за наш внешний вид и покинули заведение.       На улице тем временем распогодилось, из-за туч выглянуло солнышко, и даже стало немного теплее. Настроение тоже улучшилось, и мы бодро зашагали вперёд.       Свернули на пересекающую улицу, по ней вышли на проспект, который был очень широким, абсолютно прямым и казался уходящим за горизонт. С одной стороны располагалось множество похожих на театры зданий с куполообразными крышами и высокими шпилями наверху, а с другой сплошной стеной шли дома, украшенные выпуклыми барельефами, колоннами, арками и прочим декором. Было на что поглазеть. Первые этажи здесь тоже были отведены под самые разнообразные магазины, кафе, рестораны и много что ещё. Мы сбавили шаг, чтобы успевать разглядывать выставленный в витринах товар.       Возле одной витрины Филатов задержался дольше обычного, и я заметил, как он рассматривает тёмно-синий костюм. Я предложил ему зайти.       Улыбчивая продавщица поздоровалась на испанском, но свободно перешла на немецкий и стала предлагать нам костюмы из новой коллекции, привезённой совсем недавно и прямо из Парижа. Мы долго приглядывались, приценивались, трогали на ощупь ткани, потом наконец решились примерить. Филатов отправился в примерочную первым, а я присел в удобное кресло.       Когда Лёнька вышел из примерочной, неуверенно оглаживая полы пиджака и разворачивая плечи назад, я обомлел. Я всегда знал, что Леонид — красивый парень, но насколько же он был хорош в этом элегантном костюме, подчеркивающем его статную фигуру и оттеняющем цвет глаз...       — Ну как?       — Неплохо. — Я поднялся и обошёл его кругом, провёл рукой по плечам и спине, смахивая невидимые пылинки.       Если бы не девушка-продавец, которая всё продолжала щебетать, расхваливая товар, я бы притянул его к себе за лацкан этого дорогого пиджака и поцеловал. Но... их было слишком много, этих «но». А ещё нужно было держать лицо, чтобы хоть немного сбросить цену, так полагалось.       Я сделал несколько критических замечаний по поводу выточек и оттенка пуговиц, сказал, что мы ещё подумаем. А потом выбрал себе серый костюм в тонкую полоску и тоже скрылся в примерочной. Брюки оказались велики, но продавец уверила меня, что всё будет идеально подогнано под мой рост, если я его куплю. А вот пиджак сел как влитой. Я примерил к нему светлую шляпу с тёмно-серой тесьмой и остался доволен своим отражением в зеркале.       Лёнька, стоявший за моей спиной, медленно облизал губы и прикусил нижнюю, заставляя меня смутиться.       За два костюма продавщица согласилась сделать нам небольшую скидку. К ним мы взяли ещё по паре однотонных рубашек. Всё было отличного качества. Оставив мой костюм до завтра на подгонку, мы забрали остальные покупки, поблагодарили продавщицу и вышли на улицы.       Лёнька притянул меня одной рукой к себе за плечи и зашептал на ухо: «Ты такой красивый в этом костюме, что я боялся, что не сдержусь и начну снимать его с тебя прямо там». Я пихнул его локтем под рёбра, приструнил, чтобы он вёл себя прилично. Хотя на самом деле был немного сконфужен таким откровенным проявлением интереса к моей персоне, да ещё и на людях. Но в глубине души мне было чертовски приятно.       Мы прошлись ещё по нескольким магазинам, где Лёнька прикупил себе модную кепку и кожаную куртку, я — светлый плащ с утеплённой подстёжкой и кое-что по мелочам. В обувном магазине мы раскошелились на две пары добротных ботинок.       На обратном пути заглянули в продовольственный магазин и набрали продуктов сразу на несколько дней. В основном, конечно, это были консервы и непонятные коробки, но Лёнька заявил, что хочет это попробовать, я не стал спорить. Он также прихватил пару плиток шоколада, а я — бутылку вина и блок сигарет.       Нам совсем немного оставалось дойти до гостиницы, как неожиданно небо почернело и хлынул проливной дождь. Мы сначала спрятались под козырёк ближайшего здания, но вскоре поняли, что это надолго — дождь только усиливался, — и припустили бегом. Пока добежали, вымокли до нитки. Хорошо, что новые вещи были упакованы в непромокаемые пакеты.       Войдя в номер, мы разделись прямо у порога. Пиджаки повесили стекать на дверцы шкафа, штаны — на спинки стульев.       Филатов первым прошмыгнул в ванну, а я стал разбирать покупки. Невольно подумал, что мы начинаем обрастать лишними вещами, словно мы не диверсанты на задании, а молодая супружеская пара. Конечно, не только вещи тому свидетельствовали, но и наши неуставные отношения. Которые, на самом-то деле, начались ещё в сорок втором, а теперь расцвели буйным цветом.       С этим нужно было что-то делать. Так не может продолжаться дальше. Не ровен час про нас кто-нибудь узнает — что тогда? Опять тюрьма, лагерь, а может, сразу к стенке? Какое тут наказание уготовано за мужеложество?       Меня опять накрыло, и я замер с коробкой в руке, не донеся её до стола.       Мою талию обвили холодные руки, я вздрогнул от неожиданности и уронил коробку на пол.       — Вот о чём ты опять задумался? — спросил Лёня, прижимая меня спиной к себе. — Выкинь всё из головы. Лучше пойдём со мной, я воды в ванну набрал.       — Зачем?       — Топить тебя буду, — фыркнул мне в макушку Филатов.       Я выкрутился из его рук, отвернулся и закрыл глаза, стараясь прийти в себя, чтобы он ничего не заметил.       — Лёша, я ни разу не мылся в ванне.       — Ну так иди купайся. Я-то тут причём? — Почти получилось произнести это спокойно.       — Я хочу с тобой.       — Ты что, маленький, что ли? — Я повернулся и посмотрел на него с упрёком.       — Вовсе нет. Хочешь потрогать?       — Да ну тебя нахрен, Филатов! — Я полностью пришёл в себя и включился в игру. Мне стало смешно.       Чтобы скрыть расползающуюся по губам улыбку, я снова повернулся к нему спиной и поднял упавшую коробку, это оказалась пачка печенья. Конечно же, Лёня сразу воспользовался моим положением: подошёл ближе, прижался пахом к моему заду, сразу фиксируя локти. Я выпрямился и дёрнулся, но он держал крепко.       — Даже не думай, что сегодня тебя удастся отвертеться, — прошептал он и стал водить носом по моим волосам, касаться губами шеи. Было приятно и щекотно одновременно, я повёл плечами, ловя себя на мысли, что опять ведусь на его приставания.       И я уже ничего не мог с этим поделать. Я стал зависим от его ласк, и меня это пугало.       Но обижать его тоже не хотелось. Я развернулся, оказавшись с ним лицом к лицу. Опять этот взгляд из-под чуть приподнятых бровей — чистый, открытый, доверчивый, как у собаки. И что я мог с ним поделать?       Я опустил взгляд на его губы, обхватил рукой сзади за шею, притянул к себе и нежно поцеловал. Он сгрёб меня в охапку, приподнял над полом. Как тогда, когда мы с ним встретились в моём имении после долгой разлуки.       Ему всё-таки удалось утащить меня с собой в ванну.       Я честно сопротивлялся, брыкался и брызгался водой — но в конце сам завёлся, когда увидел, как вздымается его широкая грудь сквозь белую мокрую майку. Мне захотелось потрогать его крепкие грудные мышцы, и я провёл по ним рукой. Он перехватил моё запястье, перенаправил ладонь на свой пах. Я сжал его член, и он тут же откликнулся, начав твердеть, увеличиваться в размерах. Лёня коротко поцеловал меня, подцепил за низ мою майку и, стянув её через голову, бросил на пол; то же самое проделал со своей. Притянул ближе к себе и поцеловал уже по-настоящему, обхватывая мои губы и лаская рот языком. Я сразу включился, перенимая инициативу, стараясь выпихнуть его язык и овладеть его ртом. Такая борьбы возбуждала, я не заметил, как стал тихо постанывать и тереться о его пах своим.       Лёня мягко отстранил меня от себя.       — Вообще-то я собирался сначала принять ванну.       Первой, естественной реакцией на такое заявление было смутиться, но я решил, что хватит уже вести себя, как кисейная барышня. Поэтому нахально улыбнулся, отодвинул его рукой ещё чуть дальше от себя и со словами:       — Я тоже, — снял свои трусы и залез в ванну.       Вода немного остыла, но была ещё приятно тёплой, я вытянул ноги и погладил пальцами свой член.       — Иди уже скорее сюда, присаживайся.       — С огромным удовольствием. — Филатов залез в ванну, прикидывая, как лучше устроиться, а потом повернулся ко мне спиной и сел мне на бёдра, чуть выше колен.       — Черт! Не так же, ты тяжёлый!       Я поспешил развести ноги в стороны, чтобы он сел между ними. Он сполз немного попой по дну ванны, положил затылок мне на плечо, блаженно вытягиваясь и устраиваясь на мне, как на кресле.       — М-м-м, какой кайф.       — Лёня, так нечестно. — Придавленный к спинке ванны, я разочаровано развёл руками.       Он повернул ко мне лицо и прихватил губами кадык.       — Расслабься и получай удовольствие       — Какое тут может быть удовольствие, когда ты придавил мне яйца?       — Ой, прости, — он сдвинулся ещё немного вперёд, освобождая мой пах, — я не хотел.       — Тебе не кажется, что эта ванна слишком мала для двух взрослых мужиков?       — Разве? А по мне так в самый раз.       — И вода уже остыла.       — Не ворчи, сейчас подольём горяченькую.       — Тогда хотя бы выдерни пробку — и так вода почти из берегов выходит.       Лёня подцепил ногой затычку, открыл кран с горячей водой. Потом подтянулся, взял мыло и протянул мне:       — На, помой мне голову, — и сел ровно.       — А сам не можешь?       — Могу, но хочу, чтобы это сделал ты.       Я разочаровано выдохнул и выполнил его просьбу, не остановившись, однако, только на голове, а продолжив намыливать его плечи, спину, грудь и всё остальное, до чего мог дотянуться.       Сначала было немного странно трогать его подобным образом, но потом я втянулся, с удовольствием ощущая под ладонями его гладкую кожу. Между нами оставалось всё меньше барьеров, и мы всё сильнее врастали друг в друга, хотя казалось бы — куда уж больше. Вроде в совместной помывке нет ничего необычного, мы ведь уже мылись вместе в бане, с Калтыгиным. Он ещё и веничком нас обоих хлестал, когда мы лежали на одной узкой лавке, соприкасаясь бёдрами. Но тогда всё это не воспринималось настолько интимно. Сейчас же чувствовалось, что нас не просто двое, а мы вместе.       Мне нравилось это ощущение, и от этого тоже становилось страшно. Страшно от того, что я уже не смогу вовремя остановиться.       Мы ещё немного повалялись в воде, пока она совсем уже не остыла, а после встали под горячие струи душа, и Лёня хорошо намылил меня всего, уделив отдельное внимание ложбинке между ягодицами. Сполоснувшись, мы вытерли друг друга полотенцем и голыми направились в кровать.       За окном всё ещё бушевала гроза, вдалеке слышались раскаты грома, то и дело сверкала молния. Но нам было не до разгула стихии — у нас в постели разгорались свои страсти.       Я опять уступил ему, позволив ласкать себя. Не то чтобы я ставил перед собой цель обязательно овладеть им сегодня. Всё получилось как-то само собой. В какой-то момент я сам перевернулся на живот и встал на колени. Лёня прошёлся лёгкими поцелуями по моему позвоночнику от копчика до шеи, потянулся рукой к ящику прикроватной тумбочки. Я сразу вспомнил, как проснулся вчера от этого звука. Приподнялся на локтях, повернул голову, чтобы посмотреть: Леня извлёк оттуда баночку вазелина и упаковку презервативов. Мне стало интересно, как он покупал это всё вместе, но я оставил все вопросы на потом, сейчас мне было явно не до разговоров.       Я старался расслабиться как можно быстрее под натиском пальцев, чтобы принять в себя кое-что побольше, затянутое в латекс. Мне реально снова захотелось почувствовать его внутри. Ощутить эту сладкую боль от вторжения, слиться с ним воедино. А потом ждать, когда он медленно начнёт двигаться, растягивая меня под себя, заденет внутри что-то такое, от чего по телу пойдут сладкие импульсы удовольствия. Я не знал точно, что это такое и почему оно так реагирует на прикосновения, но, почувствовав один раз, хотелось повторять снова и снова, забыть обо всём на свете, обо всех страхах, которые заполняли мою голову изо дня в день.       Как только он первый раз коснулся этого места, я невольно прогнулся в пояснице и стал сам насаживаться на его член. С каждым толчком ощущения усиливались, но немного не хватало стимуляции. Я развернул на локте руку поперёк и упёрся в неё лбом, второй обхватил свой покачивающийся в такт движениям член. Он был очень твёрдым и влажным от выделившейся смазки. Я собрал её пальцами и стал надрачивать, подстраиваясь в такт толчкам. Лёнька крепко держал меня за бёдра, еле сдерживая себя, чтобы продлить моё удовольствие. Я не заставил себя долго ждать, сам толкнулся назад и сжал мышцами его член, когда он был максимально глубоко во мне. Этого хватило, чтобы сконцентрировавшееся внутри удовольствие прошлось по всем нервным окончаниям и выплеснулось наружу длинными тугими струями. Я глухо застонал, прогибаясь назад и выжимая из себя последние капли.       Я постепенно расслабил мышцы, позволяя ему снова начать двигаться. Он притянул меня к себе спиной, поддерживая руками за живот, сделал несколько глубоких и резких движений и кончил с громким стоном.       Как только он немного ослабил хватку, я соскользнул с его члена и рухнул на кровать. Прямиком на собственную сперму.       — Вот чёрт, я заляпал тебе всю простынь.       Лёня упал рядом.       — Думаешь, стоит попросить у администратора чистые?       — И как ты ему объяснишь, чем мы её замарали?       — Навру что-нибудь       — Не, давай лучше завтра, а пока застелем чем-нибудь       — Или будем спать вдвоём на твоей?       — Ещё чего. — Я пихнул его бедром, он усмехнулся и поднялся с кровати.       — Значит, придумай что-нибудь, пока я буду в душе.       Я подумал о майке или трусах, оставленных в ванной комнате, и решил сходить за ними. Но забыл об этом, когда увидел Лёньку за занавеской, и составил ему компанию.       Пока мы мылись, пятно само благополучно высохло.       На следующее утро я проснулся с головной болью и херовым настроением. На предложение Филатова пойти позавтракать грубо послал его. Зажевал что-то из того, что было куплено вчера, запил вином и стал собираться.       Лёня обиженно молчал до того момента, пока я не начал обуваться в новые ботинки.       — Ты куда? Просто чтобы я знал, где тебя искать, если что.       — Не надо меня искать, я не потеряюсь. Схожу за своими штанами в магазин, — пробурчал я, не глядя на него.       Я сам не знал, почему так веду себя, — лишь испытывал какой-то внутренний дискомфорт и желание побыть одному.       Выйдя на улицу, я сразу достал сигареты и прикурил. Дождь к утру закончился, ветра тоже не было, но погода всё ещё стояла прохладная, пасмурная. Я застегнул свой новый плащ, поправил шляпу. Прошёлся немного в сторону магазина, а потом меня неожиданно посетила мысль.       Я развернулся и пошёл в обратном направлении. Тормознул проезжающее мимо такси и назвал адрес: кафе «Анаморе».       Я позвонил в уже знакомую железную дверь. Мне долго не открывали, но потом дверь отворилась и на пороге появился всё тот же парень, что и в прошлый раз.       — Что вы хотели?       — Мне надо переговорить с господином Флоресом       — Он сейчас занят и не может вас принять. Что ему передать?       — Мне нужен адрес Виктора Хёргердта.       — Ждите здесь.       Он захлопнул перед моим носом дверь. Я опёрся задом о стену, достал ещё одну сигарету и стал ждать.       Через несколько минут дверь снова отворилась.       — Вот возьмите. — Он сунул мне небольшой листок бумаги и снова захлопнул её. Я даже не успел ничего сказать.       На листке был написан адрес. Ну что же, спасибо и на этом.       Я снова вышел на главную улицу и дождался свободного такси.       До нужного места мы добирались минут тридцать. Заехали в район, в котором располагались в основном двухэтажные коттеджи. «Спальный район», — догадался я. Уже когда я рассчитался и вышел из машины, водитель окликнул меня и на ломаном немецком объяснил, что если пройти да конца улицы и повернуть направо, то там будет, как я потом понял, станция метро, которое здесь называлась «Subte» («подземка»); на нём мне будет гораздо быстрее и дешевле добраться обратно. Я поблагодарил водителя.       Огляделся вокруг: без сомнения это был достаточно богатый район. Однотипные добротные дома располагались на почтительном расстоянии друг от друга. Перед ними — лужайки, сейчас с пожухлой травой; вдоль невысоких заборчиков — кусты каких-то цветов и множество разных деревьев. Некоторые были со странными толстыми стволами без веток, и только наверху торчал большой пучок зелёных листьев. Никогда таких раньше не видел.       Я подошёл к ближайшему дому, сравнил адрес с листочком и толкнул незапертую калитку. Пройдясь по асфальтированной дорожке, позвонил в дверь.       Мне открыла женщина средних лет, поздоровалась по-немецки.       — Доброе утро. Я ищу господина Хёргердта.       — Господина Хёргердта сейчас нет дома, он в больнице.       Первой мыслью было, что с Виктором что-то случилось. Я решил уточнить:       — Мне нужен Виктор Хёргердт. С ним всё в порядке?       — А, вам нужен его сын. Он дома. Как мне вас представить?       — Меня зовут Алексей, я его друг.       — Подождите здесь.       Передо мной снова закрылась дверь. Однако меня не заставили долго ждать. Дверь вскоре отворилась — на пороге, сияя улыбкой, стоял Виктор. Его было не узнать: гладко выбритый, коротко подстриженный, в домашнем байковом халате.       — Алёша, как я рад тебя видеть! Какая шляпа, шикарно выглядишь!       Он коротко обнял меня и пропустил внутрь.       — Ты тоже похорошел. И обитаешь прям в хоромах.       — Как ты меня нашёл? — спросил он, приглашая меня в гостиную.       — Через Флореса. Он был не очень гостеприимен, но хотя бы дал адрес.       Женщина, открывшая мне дверь, забрала из моих рук шляпу и плащ.       — Да, у него там какие-то тёрки вышли с моим отцом, не обращай внимания.       — А вы тут неплохо устроились, — оценил я богато обставленную гостиную с камином и картинами на стенах, — даже горничная имеется.       — Мы всегда хорошо жили, я же тебе рассказывал. Мой отец — высокопрофессиональный ортопед-травматолог с большим стажем. Он до сих пор два раза в неделю оперирует в больнице и три раза принимает пациентов в клинике.       — Такие подробности ты мне не рассказывал.       Я сел в очень удобное мягкое кресло с велюровой обивкой.       — Хочешь что-нибудь выпить? — предложил Виктор       — Давай, а что у тебя есть?       — Спроси лучше, чего у меня нет, — усмехнулся он, открывая дверцу встроенного бара, битком набитого разными бутылками.       — И водка есть?       — Алёша, ну что за пошлость? Ты же не в России. — Он наклонился, рассматривая и поворачивая бутылки. — Может, лучше текилу или коньяк?       — На твоё усмотрение, — улыбнулся я и развёл руками.       — Тогда давай это. — Он достал бутылку, два пузатых бокала на тонких коротких ножках. — Шикарный марочный коньяк, восемь лет выдержки.       Гордо водрузив его на небольшой журнальный столик, Виктор сел в такое же кресло с другой стороны.       — Генриетта! Сообрази нам что-нибудь закусить, — крикнул он горничной и откупорил пробку штопором, замаскированным под большой декоративный ключ. Разлил янтарную жидкость по бокалам.       — За наше с тобой знакомство? — предложил он тост.       — И за дружбу, — добавил я и пригубил.       Коньяк оказался великолепным, с мягким бархатистым вкусом. Вскоре на столике появилась и закуска: большая тарелка с сырной нарезкой да ваза с фруктами, с которой красиво свисала гроздь зелёного винограда.       И тут, как говорят у нас в народе, понеслась душа в рай.       Мы уже почти ополовинили бутылку, когда я за разговорами вдруг вспомнил, зачем, собственно, сюда приехал. Точнее, Виктор сам подвёл к этой теме.       — Наша семья всегда нормально относилась к евреям. Когда учился в университете в Майнце, у меня даже был друг еврей, Арон его звали. Он был очень умным, учился на хирурга. Всегда с такой педантичностью относился ко всем занятиям. Из него бы мог получиться отличный врач. Его забрали прямо посередине лекции, кто-то настучал на него в гестапо. Больше я его никогда не видел.       — Вот видишь, ты тоже понимаешь, что не важно, какой человек национальности, главное — что он из себя представляет. Хорошего врача больше нет в живых, а стукачок, наверное, всё ещё ходит по этой земле и оскверняет её. Я за то, чтобы наказывать таких гадов, — сказал я и стукнул кулаком по столешнице.       — Согласен. За справедливость! — поднял очередной тост Виктор. Мы чокнулись, и я залпом допил остатки коньяка в бокале. Зажевал несколькими виноградинками.       — А ты знал, что Гюнтер Франкен лично участвовал в массовых расстрелах евреев? Может, это он твоего друга-врача застрелил. Как и нашего товарища.       Виктор помотал головой:       — Не, я не знал. Откуда? А Гриша ваш был плохой человек.       — Ну, о мёртвых либо хорошо, либо…       — Алёша прости меня, брякнул глупость. — Виктор приложил руку к волосатой груди. Полы его халата давно разъехались в стороны и держались лишь на одном поясе.       — Прощаю, — великодушно махнул я рукой, — только если ты мне поможешь его найти.       — Кого?       — Франкена.       — И как ты себе это представляешь?       — Твой отец работает в больнице, правильно?       — Ну…       — А Франкена я подстрелил. Какая вероятность, что его отвезли в какую-нибудь больницу?       — Один к хер знает сколько. В Буэнос-Айресе несколько десятков больниц, как мы его найдём?       — Отец работает в немецкой больнице?       — Угу.       — Значит, круг поисков сужается.       — Алёша, я ни черта не понимаю. Давай ещё выпьем?       Он разлил коньяк сильно качающейся рукой, еле попадая в цель. Выпили.       Я подцепил с тарелки несколько кусочков сыра, уже не разбирая вкуса, и сунул себе в рот.       — Ты хотя бы можешь достать адреса ближайших немецких больниц?       — Допустим. А дальше что будем делать?       — Если через отца твоего узнать не получится, будем вместе обходить по одной и спрашивать.       Виктор вдруг улыбнулся и хитро посмотрел на меня.       — А Лёня ревновать не будет?       От этого вопроса я аж протрезвел.       — С чего бы это?       — Да ладно…. думаешь я про вас не догадался? Особенно когда вы вдвоём в туалете запирались.       От подобного заявления я буквально лишился дара речи.       — И потом, как он на меня волком смотрел, когда рядом с тобой видел. Несложно было сложить два плюс два. Я только не понял, у вас это влечение друг к другу на корабле началось — или вы давно знакомы?       Я не знал, что ответить, поэтому тупо промолчал.       — Хотя какое моё дело? У меня вон вообще никого нет, да и не было никогда. Мечтал влюбиться, жениться, детишек завести, а в итоге учился, воевал, потом сидел в лагере. Потом ещё месяц плыл на корабле — и опять с одними мужиками. — Виктор горько усмехнулся, подпёр щёку кулаком. — Мне бы бабу, хоть какую-нибудь, пусть толстая, пусть страшная…       — Будет у тебя ещё всё, и жена, и дети будут. И не страшная, а нормальная. Ты сам тоже мужик ничего. — Я плеснул себе ещё коньяка, чтобы немного прийти в себя.       — Я тебе нравлюсь?       Я поперхнулся и закашлялся. Виктор перегнулся через стол и похлопал меня по спине.       — Витя, ну не в этом же смысле, — выдавил я, когда снова смог говорить.       — Ну а кто тебя знает? Да ты пойми, я тебя не осуждаю и в какой-то степени даже понимаю: столько времени без женщин… Есть такая немецкая пословица: besser eine Laus im Kohl als gar kein Fleisch. Лучше вошь в капусте, чем вообще без мяса.       — По-русски говорят, на безрыбье и рак рыба. И давай больше не будем обсуждать мои с Лёней дела, я пока и сам не разобрался, кто мы друг другу.       — Замётано. Но ты к бабам всё же присмотрись. Тут такие испаночки чернявенкие ходят — фигурки точёные, попки круглые, как персик.       Я почему-то сразу вспомнил Филатовскую задницу с мягким светлым пушком и фыркнул.       Потянулся к бутылке, перевернул, а она оказалась пустая.       — Витя, мы выжрали с тобой весь коньяк.       — Похер, у меня ещё есть.       Он, шатаясь, поднялся с кресла и подошёл к бару.       — Отец ругаться не будет?       — На кого, на меня? Да он, как я вернулся, пылинки с меня сдувает, ни на шаг от себя не отпускает. Только сегодня первый день на работу вышел.       Он притащил другую бутылку коньяка, но никак не мог попасть штопором в пробку.       — Дай сюда. — Я забрал у него бутылку, прицелился, попал с первого раза и, быстро вогнав штопор, выдернул пробку. Понюхал содержимое, разлил по бокалам. Выпили.       — А мне, ты понимаешь, здесь скучно, — причитал Виктор. — Я тут никого не знаю, и на работу он меня не хочет устраивать, говорит: «Отдыхай, ешь, спи, набирайся сил». А я только этим на судне и занимался целый месяц. Ну сколько можно? Лучше бы бабу мне нашёл       — А сам чё не ищешь? — Я стянул с вазы грушу и откусил.       — Где искать-то, на улице?       — Почему, можно в ресторан сходить. С деньгами у тебя, как я вижу, проблем нет.       — Слушай, Алёша, а пошли со мной? Может, и тебе какую-нибудь подыщем? Всяко получше будет твоего Лёни.       — Обязательно пойдём. Только сначала найдём Франкина.       — Сдался он тебе... Я ему о бабах толкую, а он опять про мужиков. Нет, ты точно Schwule.       — Сам ты Schwule*, мне отомстить нужно, а потом можно и по бабам.       — За это надо выпить.       По мере того, как пустела вторая бутылка коньяка, разговор терял всякий смысл, а у окружающей реальности всё сильнее размывались очертания. Но я всё же старался не терять бдительности и следить за языком. Когда я почувствовал, что хочу в туалет, и попытался встать, то чуть тут же не навернулся, запутавшись в собственных ногах. С трудом выровнял равновесие, зацепившись за спинку кресла, но всё же достиг поставленной цели.       Оставалось только надеяться, что в унитаз я тоже попал.       Потом я долго плескал себе в лицо холодной водой, а после и всю голову подставил под кран. Вроде немного помогло, на обратном пути меня уже меньше штормило. Виктор не хотел со мной расставаться и только после того, как я пообещал ему прийти через пару дней и оставил адрес гостиницы, вызывал мне такси.       Обратный путь я проспал. Но зато, когда водитель растормошил меня и вытащил из салона, смог самостоятельно добраться до нашего номера.       Ключей у меня не было, я прислонился спиной к двери и несколько раз пнул по ней пяткой. Не успел я отлипнуть, как дверь неожиданно открылась, и я кулем ввалился внутрь. Больно приземлился на пятую точку, которая вдобавок ещё давала о себе знать после прошлой ночи.       — Бля-ядь, — выругался я, пытаясь перевернуться и встать хотя бы на четвереньки.       — Бобриков, ты что, совсем охуел? Ты где так нажрался?       Когда Леонид начинал называть меня по фамилии, это означало, что он на последней стадии бешенства, но я отнюдь не собирался сдаваться. Скорее наоборот. Я готов был вступить с ним в схватку и защитить свои поруганные честь и достоинство.       — А это ваще не твое дело, где и с кем я бухаю. Понял? Я не твоя маленькая сучка.       Эту гневную тираду я выплюнул ему в лицо, когда смог занять вертикальное положение.       — Ты совсем дурак?       — Я, может, и дурак, но я нормальный мужик. И общаюсь с такими же нормальными мужиками.       Филатов скрестил руки на груди.       — Это с кем же, интересно? Дай угадаю: с алкашами в баре?       — Сам ты алкаш. Мы, аристапра… аристократы, пьём только марочный коньяк восьмилетней выдержки и закусываем швейцарским сыром. Понял? Проталир… проливатриат… короче, быдло ты!       — Всё с тобой ясно, аристократ. Иди сначала проспись, а завтра мы с тобой поговорим.       Он схватил меня за локоть и потащил к кровати. Но во мне откуда ни возьмись вскипела ярость, и я со всей дури залепил Филатову кулаком в челюсть. От неожиданности он выпустил меня, отступил назад. На губе выступила кровь, он потрогал её пальцами.       — Офонарел?       Но меня это уже не могло остановить: я кинулся на него и повалил на кровать, беспорядочно нанося удары по корпусу. Лёня сначала блокировал удары, потом вывернулся и вмазал мне по лицу, но не кулаком, а пощечину. Это немного отрезвило. Воспользовавшись моим замешательством, он залепил вторую пощечину, скинул меня с себя, ткнул мордой в матрас и вывернул руки назад, фиксируя запястья. Я задергался и заорал:       — Сука! Быстро отпусти меня, тварь! Я не позволю больше себя трахать!       — Успокойся! Просто успокойся! Я не собираюсь тебя трогать.       Но я даже не думал сдаваться — выкручивался и матерился из последних сил. Конечно, долго продолжаться это не могло: Филатов был сильнее меня, и он был трезвый.       В конце концов я сдался, обмяк и всхлипнул от боли, унижения и обиды. Лёнька подержал меня ещё немного, но, убедившись, что опасности я больше не представляю, отпустил. Я подтянул к себе колени и заскулил, слёзы потекли сами собой.       Это уже больше походило на истерику. Напрасно Лёня что-то спрашивал, пытаясь выяснить, что со мной случилось. Я его не слышал и не понимал смысла его слов. Но уже не сопротивлялся, когда он раздел меня, уложил в постель и накрыл одеялом. Постепенно я успокоился — и не заметил, как уснул.