Диверсант 3. Аргентина

      Спал я на удивление долго и крепко — словно организм догадывался, что в таком состоянии для меня сейчас находиться безопаснее всего. Несколько раз я просыпался, переворачивался на другой бок и тотчас засыпал снова. Однако в какой-то момент у меня перестало это получаться, и я просто лежал без движения с закрытыми глазами. Из приоткрытого окна доносились звуки улицы: шум машин, топот шагов, шелест сухих листьев, щебетание птиц, изредка раздавались голоса, говорившие на незнакомом языке.       В номере было тихо, из ванной тоже не слышалось ни звука. Я полежал так ещё какое-то время, прислушиваясь, потом медленно разлепил глаза. Резкость настроилась не сразу, но даже сквозь мутную пелену я понял, что соседняя кровать пуста и заправлена. Причём это была моя кровать, которая стояла ближе к окну. Отсюда следовал вывод, что спал я на Лёнькиной. А вот где спал Филатов и где он сейчас — история умалчивала.       Я перевернулся на спину и поморщился от неприятного ощущения в ягодицах. Если бы болело там, я хотя бы знал, отчего, а тут… такое чувство, будто я получил поджопник, причём в обе булки сразу. Только вот за что? Наверно, чтобы ответить на этот вопрос, нужно было вспомнить вчерашние события.       Я задумался и машинально сглотнул, от резкой боли в горле сразу забыв о пятой точке. Решил, что если и дальше продолжу детальный анализ всего организма, то обнаружу ещё много сюрпризов, о происхождении которых сейчас моя память всё равно ничего не расскажет. Откинув одеяло, я резко сел — и сразу пожалел об этом. Оказалось, что в горизонтальном положении головная боль тихо себе дремала, а теперь, всколыхнувшись, растеклась по всей черепной коробке и запульсировала в затылке. Вдобавок от резкого движения меня замутило. Первым спасительным желанием было лечь обратно, но я почувствовал, что хочу в туалет, пить и что от меня воняет. Пришлось встать и аккуратно, стараясь не качать головой, направиться в ванную.       Справив нужду, я открыл кран, напился прям оттуда, попутно подставляя лицо под холодные струи. Немного полегчало. Пока я тщательно чистил зубы и полоскал рот, посетила мысль о холодном душе. Я почему-то решил, что он разом избавит меня от всех проблем, взбодрит и вернёт прекрасное самочувствие.       Недолго думая я скинул бельё, залез в ванну. Погипнотизировал пару минут вентиль с холодной водой и, наконец решившись, выкрутил его до конца. Всё тело мгновенно пронзило холодом, от шока получилось только вздохнуть, я словно оцепенел, продолжая стоять под ледяными струями ещё какое-то время, и лишь потом, опомнившись, отскочил назад. Мне показалось, что сердце пропустило несколько ударов, а потом сорвалось в бешеный галоп, голова закружилась. На ощупь я закрутил кран, тихонько опустился и сел на дно ванны. В висках застучало, меня начало колотить крупной дрожью. Вместо желаемого облегчения все болевые ощущения в теле только усилились. Мне с каждой минутой становилось всё хуже, я понял, что если сейчас же не возьму себя в руки, то выбраться отсюда самостоятельно у меня уже не получится.       И как назло, Филатова где-то носит.       Одной рукой я настроил воду, не вставая дотянулся до мыла, стал намыливаться. Зубы не переставали отстукивать чечётку, несмотря на то что вода была горячей, а комнату быстро заполнили клубы пара. Ополоснувшись, я стянул с крючка полотенце, кое-как обтёрся и выбрался из ванны. По стеночке добрался до шкафа: на верхней полке лежали новые простыни, а на средней — чистое бельё. Наверно, Лёня всё-таки отнёс наши вещи в прачечную или купил новые, сейчас было не суть важно.       Натянув трусы, я доковылял до стола и кинул на спинку стула полотенце. Прикинул, куда лучше лечь, на свою кровать или обратно на Лёнькину. Остановился на втором, потому что его постель была ближе и уже разобрана. Упал ничком, одной рукой натянул на себя одеяло и сжался в комок, стараясь хоть немного согреться. Головная боль нарастала глухими ударами, вытесняя собой все мысли.       Сколько я так пролежал без движения, не знаю, но постепенно я согрелся и перестал трястись. Веки были тяжёлыми, спасительного сна не было. Когда боль понемногу утихла, пришло осознание: скорее всего, простыл. Будто в подтверждение этой мысли я чихнул. Горло словно обожгло огнём, я закашлялся. Уткнувшись носом в подушку и стараясь унять кашель, я почувствовал еле уловимый Лёнькин запах. Может, это было только в моём воспалённом мозгу, но мне безумно захотелось, чтобы он оказался сейчас здесь и позаботился обо мне.       Почему, когда мне так плохо, его нет рядом? И вообще, с чего вдруг я заболел? Что вчера было? Я напряг все свои извилины, хотя в моём состоянии это было совсем не просто, и у меня перед глазами хаотично стали всплывать различные картинки. Но как я ни старался собрать их воедино, чтобы восстановить в памяти вчерашний день, у меня так и не получилось. Однако я вспомнил, что встречался с Хёргердтом и что мы выпивали. В какой-то мере это могло объяснить моё состояние, в частности похмелье, и отсутствие Филатова. Зная его необоснованную ревность к Виктору… мы, скорее всего, поссорились. А может, даже подрались. Ведь неспроста же задница болит. Или всё же это от другого? Тогда почему он ушёл? Но он же не мог уйти навсегда. Ему просто некуда идти. Он вернётся, обязательно вернётся…       Постепенно мысли стали ходить по кругу, натыкаясь друг на друга, сознание затуманилось, и я задремал.       Сквозь сон услышав скрежет поворачиваемого в замочной скважине ключа, я тут же проснулся, но продолжил лежать без движения, притворяясь спящим. Я лежал спиной к двери и не мог видеть, кто вошёл, но его сразу почувствовал по дыханию, по звуку скидываемых ботинок, и на душе стало чуть теплее.       Шаги прошуршали по паркету и остановились возле кровати.       — Ты спишь? Или делаешь вид? — прилетело мне в спину с упрёком.        Я промолчал.       — Если ты принимал душ, значит, точно не умер. Посмотри на меня, нам нужно серьёзно поговорить.       По тону я понял, что Филатов очень зол. Чтобы не провоцировать его, я пошевелился и попытался приподняться на локте. Внезапно меня накрыл приступ кашля, и я уткнулся обратно в подушку, пытаясь его унять.       — Только не говори мне, что ты ещё и заболел. — Уже чуть мягче, но ещё щедро приправлено ядом.       Я ничего и не сказал — с трудом восстановил дыхание, перевернулся на спину. Филатов бесцеремонно приложил ладонь к моему лбу.       — У тебя жар, поздравляю, — выдал он с кривой, злой усмешкой.       — Спасибо, — прохрипел я и воровато взглянул на него.       И тут же оторопел: на его щеке, возле губы, красовался бурый кровоподтёк. Я едва успел прикусить язык, чтобы не спросить, кто его так. Что-то подсказывало, что я сам каким-то образом к этому причастен. «Да ну, не может быть».       Я тряхнул головой, и в ней тотчас застучали отбойными молотками; невольно поморщившись, я не сдержал болезненный стон.       Филатов лишь цокнул языком, закатил глаза и, молча развернувшись, направился в ванную. Вернулся спустя пару минут с полотенцем, смоченным в холодной воде, которое водрузил мне на лоб.       — Полежи пока так, я в аптеку сбегаю. — Он пошёл обуваться, и до меня донеслось тихое: — Убить тебя, гада, мало.       Дверь хлопнула, и я опять остался один.       Вот теперь у меня было несколько минут, чтобы вспомнить, откуда у Лёни синяк.       Собравшись уж было машинально закинуть руку за голову, я остановил её на полпути и посмотрел на свои костяшки. Никаких явных следов не было, но я вдруг явственно почувствовал, как бью кулаком Филатова в лицо. Перед глазами промелькнула картинка: отшатнувшийся Лёнька трогает пальцами уголок губы, из которой течёт кровь.       Я зажмурился. Верить в это категорически не хотелось. Тут же нагнала оправдывающая мысль: если ударил, значит, было за что. Я стал напряжённо перебирать в памяти обрывки воспоминаний о вчерашнем вечере, но так и не вспомнил, что послужило причиной для рукоприкладства.       Через какое-то время заскрежетал ключ в двери, зажёгся свет и скрипнул паркет. Лёня вошёл в комнату и, подойдя к тумбочке, стал выгружать что-то из кармана. Я наблюдал за ним из-под ресниц. Он стоял полубоком и держал в руке продолговатый футляр.       Я скинул полотенце, схватил его за запястье.       — Лёнь, прости меня за вчерашнее.       — А что вчера было? — Он вскинул бровь в притворном удивлении.       — Я тебя ударил? — Вышло как-то неуверенно, словно я сомневался в самом факте содеянного, хотя по сути так и было.       — Ну конечно, ты ни хера не помнишь, спасительная амнезия, — фыркнул он и выдернул руку.       — Я помню. Но не всё. Голова просто сильно болит, — попытался оправдаться я.       — Давай сначала померим твою температуру, — он открыл футляр и протянул мне термометр, — и узнаем, насколько ты симулируешь.       — Я не симулирую, — обиженно проворчал я, забрал градусник и сунул себе под мышку.       Филатов тем временем, забрав кувшин со стола, ушёл с ним в ванную.       Судя по Лёнькиной реакции, накосячил я гораздо сильнее, чем думал вначале. Неплохо было бы услышать его версию произошедшего, раз своей я всё равно не помню. Только сомневаюсь, что моя плохо соображающая голова выдержит сейчас эмоциональную беседу. И, честно говоря, пока я нахожусь в неведении, у меня есть шанс рассчитывать на его благосклонное отношение. Потом мы обязательно поговорим и всё выясним. Возможно даже, я позволю Филатову вломить мне как следует, если действительно виноват. Но пока ему придётся немного потерпеть.       Я посмотрел сквозь неплотно задёрнутые шторы, на улице начало смеркаться.       Вернувшийся Лёня поставил кувшин с водой и стакан на тумбочку, забрал у меня градусник.       — Тридцать девять, — сухо озвучил он. — Выпей таблетки, микстуру и ложись спать.       Спорить я не стал, молча сделал всё как он велел и повернулся набок. Лёня включил лампу над столом, вытащил из ящика какую-то книгу и сел на стул, ко мне спиной.       Я лишь тяжело вздохнул и закрыл глаза.       На следующий день лучше мне не стало. Я разбудил себя приступом кашля и долго не мог его остановить. Таблетки немного притупили боль, температура тоже спáла, но стало труднее дышать. Грудь словно сдавливало тисками при каждом хриплом вдохе. Нос был заложен, приходилось хватать воздух ртом, отчего во рту постоянно пересыхало и хотелось пить. От недостатка кислорода клонило в сон, который был беспокойным и поверхностным.       Я плохо соображал и слабо отбивался, когда Филатов пытался облегчить мои страдания. Он где-то раздобыл кипятильник и большую кружку и теперь уговаривал меня выпить чай с какой-то травой, которая, с его слов, должна была помочь моему организму выводить мокроту. Трава была вонючей, я это чувствовал даже своим заложенным носом, но Леонид был очень настырным. В итоге он влил-таки в меня остывший чай. Меня только сильнее затошнило, и я выдал ему его обратно, едва успев свеситься с кровати, чтобы не запачкать постель.       На удивление, мне и правда стало легче. Выслушав возмущённую брань Филатова, я отвернулся на другой бок и сразу заснул.       К вечеру опять поднялась температура. Я метался по кровати, постоянно сбрасывая холодные компрессы со лба. Меня мучили кошмары, я начал путать сон с явью. Иногда становилось невыносимо жарко и я пытался сбросить с себя всё — а так как на мне, кроме трусов, ничего не было, я в ярости царапал кожу и выл. Лёнька в эти минуты крепко держал меня за руки, мягко уговаривал, как больного ребёнка, и гладил по волосам, когда я немного успокаивался. А иногда охватывал озноб, я трясся как осиновый лист и требовал накрыть меня ещё одним одеялом. Филатов укутывал меня всем чем только мог, но я всё равно долго не мог согреться и громко клацал зубами. И так по кругу.       Наконец, окончательно вымотавшись, я крепко уснул, и мне приснился сон.       Снился Лёнька. Мы валялись с ним на зелёной лужайке, а над нами, на ярком голубом небе, проплывали пушистые облака. Филатов щурился на солнце и улыбался до ямочек на щеках. Он что-то говорил, показывал наверх, а я не мог оторвать взгляда от его красивого лица. Мне ужасно захотелось его поцеловать, но я знал, что не имею на это права. Мы недавно познакомились и даже друзьями ещё не успели стать. А я уже втрескался в него, да так, что сердце замирало в груди от звука его голоса рядом. Приходилось постоянно одёргивать себя, чтобы ненароком не выдать преступную заинтересованность в несовершеннолетнем подростке. Но сейчас, когда мы были одни и, казалось, ничего не предвещало беды, я расслабился — и меня повело. И вот я уже лежу на нём, сдавливая коленями бёдра, а руками — запястья над головой. Он растерян, даже немного напуган. Я хочу его всего и ничего не могу с собой поделать. Наклоняюсь, чтобы поцеловать, он отворачивается и пытается спихнуть меня с себя, но я старше, сильнее и без особых усилий удерживаю его по-детски узкие запястья. Внезапно меня кто-то хватает за шиворот и легко отбрасывает в сторону, как щенка. Я оборачиваюсь, вижу Калтыгина: злые глаза мечут молнии, желваки ходят на скулах, он еле сдерживается. Я весь сжимаюсь под его убийственным взглядом и понимаю, что мне конец. Закрыв глаза, я слышу лязг метала, щелчок снимаемого предохранителя и глухой хлопок выстрела… но ничего не происходит. Я с опаской приоткрываю глаза и сначала ничего не понимаю. А потом словно сквозь пелену тумана вижу: до боли знакомое лицо на изумрудной траве, открытые светлые глаза — и тоненькая струйка крови, вытекающая из уголка губ. Я встаю на колени, обхватываю голову руками, пытаюсь набрать в грудь воздуха, чтобы заорать, и слышу голос Калтыгина прямо над собой. «Это ты во всём виноват», — припечатывает он, словно захлопывает крышку гроба. «Нет!» — истошно ору я…       Точнее, попытался заорать, но помешал накрывший приступ кашля. Он вытолкнул меня из кошмарного сна, чему я был безумно рад. Ровно настолько, насколько вообще был способен испытывать эмоции.       Вместе с пробуждением на меня навалился весь букет «приятных» ощущений. И я уже перестал различать, что конкретно и как сильно у меня болит. Помимо физических страданий, я испытывал невыносимое отвращение к себе, словно на языке остался тошнотворный привкус сна.       Я внезапно чётко осознал, что на самом деле являюсь главной причиной всех бед. «Это ты во всём виноват», — эхом раздалось в больной голове. Ну конечно же я, а кто ещё? Кто совратил молодого Филатова? Склонил его к мужеложству, подставил зад? А теперь ещё, сам того не осознавая, удерживает в нежелательном сожительстве? И кто виноват в смерти Калтыгина — кто позволил выстрелить ему в спину, не защитил, не отомстил? Расклеился, распустил нюни, теперь ещё и валяется тут как баба. Если был бы сейчас жив Григорий Иваныч, разве позволил бы он вот так прохлаждаться в кровати посреди дня? Рявкнул бы сгоряча: «А ну, Бобриков, быстро сопли подотри и шагом марш выполнять задание!»       Но нет его больше. А Лёнька стал слабым, потому что поддался тлетворному влиянию. Разве может быть мне прощение за всё содеянное?       Ответ очевиден.       Я всерьёз задумался, где можно взять оружие, чтобы избавить мир от такого ущербного существа, как я. Только сил у меня совсем не осталось, хватит разве что дойти до окна. Окно... какой там этаж, третий? Если башкой вниз, то должно получиться…       Я откинул одеяло, спустил ноги на пол. Одержимый внезапной идеей, сконцентрировался на конечной цели и силой мысли убрал все мешающие сейчас ощущения. Поднялся с постели и двинулся к окну. Для этого нужно было обогнуть кровать: придерживаясь за спинку, я сделал несколько неуверенных шагов, голова закружилась. Пришлось остановиться и переждать. Теперь нужно было отцепиться и проделать оставшийся путь без опоры, и у меня получилось.       Ухватившись за штору, я восстановил равновесие. Осталось только открыть балконную дверь — и я на свободе. Наконец-то снова смогу дышать полной грудью. От этой мысли я даже приободрился и дёрнул за ручку. Она не поддалась, ни с первого раза, ни с третьего. Я беспорядочно дёргал её то вверх, то вниз, теряя последние силы. От разочарования глухо стукнулся лбом о стекло и стёк вниз, на паркет.       Слёзы обиды и отчаяния сами собой потекли из глаз. Я подтянул колени к груди, принимая позу эмбриона, и уже не казался себе таким ужасным — скорее наоборот, чувствовал себя жалким и слабым. Со слезами из меня словно вытекала вся грязь, которой я пропитался за последние прожитые годы. Я вдруг увидел себя маленьким мальчиком: вот я еду на самокате, весело хохочу от того, что ветер дует в лицо, и качусь по мощёной улице, отталкиваясь одной ногой. Меня переполняет радость, ведь сегодня мама испекла мне большой вкусный торт, а папа подарил новенький самокат. Что ещё нужно для счастья мальчику, которому только что исполнилось шесть лет? У него ведь ещё вся жизнь впереди. Та самая жизнь, которая была подарена ему любящими родителями, точно не желавшими, чтобы она внезапно оборвалась грязным кровавым пятном на асфальте. Отчего-то стало стыдно. И совсем не хотелось, чтобы в таком виде меня кто-то обнаружил.       Я не помнил, как добрался обратно до кровати, но когда в следующий раз очнулся, то услышал приглушённые голоса. Не открывая глаз, я напряг слух. Говорили двое, по-немецки:       — Его надо в больницу.       — Мы не можем… я сам могу о нём позаботиться.       — Он может умереть, у него воспаление лёгких, и ему нужны антибиотики.       — Какие? Выпиши рецепт, я всё куплю       — Я не могу дать тебе рецепт. У меня нет лицензии врача, и я не знаю, какими антибиотиками здесь лечат. Его нужно показать специалисту.       — Постой, так твой отец же врач?       — Он ортопед.       — А какая разница?       Пауза.       — Так, мы зря теряем время, я пойду вниз, к телефону, и вызову машину. А ты пока собери его. Я обо всём позабочусь.       Я уловил тяжёлый, обречённый выдох, а после — звук захлопнувшейся двери. Наконец-то и я мог спокойно выдохнуть, насколько это у меня получилось.       Так бы я и провалился обратно в сон, если бы не слабые, но ощутимые похлопывания по щекам. Что-то мягкое и прохладное коснулось лба. И тихий шёпот:       — Лёша… Лёшенька, родной мой, давай, просыпайся.       Его ладони коснулись головы и плавно сползли на плечи, затормошили сильнее.       Я дёрнулся и отмахнулся.       — Не надо. Не трогай. Оставь меня, — прохрипел я с паузами, совсем тихо.       — Я тебя не оставлю. Нам нужно ехать в больницу. Там тебе помогут, — бормотал Лёня, поднимая меня и придерживая в вертикальном положении.       Я сначала вяло сопротивлялся, всё ещё надеясь на воссоединение с подушкой, а потом, неожиданно даже для самого себя, ощутил внезапный прилив сил и способность нормально соображать. Я резко схватил Лёнькину руку в районе запястья, больно сжал — это я понял по его слегка скривившемуся лицу.       — Скажи мне честно, зачем я тебе нужен? — тихо, но без запинки спросил я.       — Как это зачем? Что за глупый вопрос? — Лёня опустил взгляд на мои пальцы и попытался другой рукой отцепить их       — Почему ты до сих пор здесь, со мной?       — Ёб твою мать, Бобриков, прямо сейчас тебе приспичило выяснять отношения, — повысил голос Филатов. — С минуты на минуту вернётся Виктор, а ты ещё не собран. Да отпусти ты меня уже!       Он выдернул руку, а я как-то сразу сник. Упоминание Виктора прошло мимо моего сознания.       Какое теперь это вообще имело значение? Видимо, я потратил последние силы на то, чтобы задать такой важный для меня вопрос, но так и не получил на него ответ. И мне стало абсолютно всё равно, что со мной будет дальше.       Однако у Филатова были другие планы. Ему всё-таки удалось впихнуть меня в штаны и рубашку и куда-то повести. Я практически не участвовал в происходящем, сосредоточившись лишь на дыхании, но больше и не сопротивлялся. Из того, что было дальше, я почти ничего не запомнил, лишь отдельные моменты, как в калейдоскопе: ступеньки, дверь автомобиля, мягкая обивка сидения, моя голова уютно покачивается на чьём-то плече, чужие голоса, резкие запахи — и спасительная темнота.