Golden Dragon Internal Flight

Военный министр Ким Минсок бодро здоровается с императором, когда тот входит в собственный кабинет в здании Совета. — Доброе утро, господин. Доклад о деятельности гарнизона за последний месяц готов, если Вы хотите с ним ознакомиться. Юнги кивает, жестом предлагая министру присесть на стул напротив его стола. — Непременно, но чуть позже, — Мин дожидается, когда собеседник устроится на стуле и обратит на него свой взор. — Скажи, Минсок, если бы Чонкор сейчас вступил в войну — насколько подготовлен гарнизон и за какое время можно провести мобилизацию армии? — Гарнизон готов полностью, в этом я уверен, а насчёт быстроты сборов армии… — Ким задумчиво поджимает губы, чуть щурится и взглядом пробегается по потолочным балкам, прикидывая ответ в голове. — Около двух суток, возможно, чуть больше. — Хорошо. Ты должен быть в курсе донесений Токкэби о положении дел на северных границах. — Ким кивает, внимательно смотря на своего правителя, показывая, что слушает каждое слово. — Есть основания полагать, что Ин-Шань может попытаться вторгнуться на нашу территорию. Мы не можем сказать наверняка, сегодня это будет, завтра или к следующей луне, но необходимо произвести аккуратную подготовку. — В каждый из пограничных отрядов можно привлечь по два-три наёмника, и увеличить количество патрулей. Император с сомнением щурится. — Наёмники — весьма ненадёжный народ. За монету они легко поменяют сторону. Нужны проверенные. Пусть этим займётся Токкэби. Минсок кивает, в задумчивости поглаживая выбритый подбородок. — Позвольте вопрос, государь, что мы противопоставим магам Ин-Шаня? Мин поджимает губы, пару раз перестукивая кончиками пальцев по столу. Не доверять своему военному министру у него нет причин. Четыре года его исправной службы тому доказательство. — Против магии может действовать только магия. Ким мгновение неотрывно смотрит на правителя. — Разумеется. Стоит ли мне начать искать способы вербовки магов? Юнги отрицательно качает головой. — Этим занимается мой брат. На тебе первостепенно гарнизон и пограничные отряды. Также сделай все приготовления, чтобы с самой первой необходимостью, армия была собрана в кратчайшие сроки. И проверь оружейные запасы, чтобы их хватило всем, кто не имеет своего оружия. Минсок чуть склоняет голову в поклоне, давая понять, что приказания повелителя ему понятны. Дверь приотворяется, впуская Намджуна. Он приветственно кивает военному министру, и вежливо склоняет голову перед императором. — Господин, Совет ждёт только Вас. — Хорошо, — Юнги коротко кивает. — Мы уже побеседовали о том, что я хотел. И да, — Мин переводит взгляд с одного Кима на другого. — Теперь особенно координируйте свои действия, согласовывая друг с другом. Министры синхронно кивают, пропуская императора вперёд, проходя следом за ним в коридор, что ведёт в обширную залу, где проводятся полные собрания Совета Тридцати. Целиком Совет собирается достаточно редко, так как в этом нет особой необходимости. Однако, после выборов это неизбежно, хотя бы ради традиций и соблюдения правил. Десять новых министров приносят присягу служить верно и преданно империи и императору, подчиняться приказам главного министра и совершенствовать свои силы, знания и умения соответственно своей должности. Для действующих министров это повод напомнить о том, чтобы они не праздно занимали свои места. Хотя это и не действует на тех, кто, благодаря своему положению, в Совете лишь числится. Император занимает своё место за столом из тёмного дерева с узкого края его трапециевидной формы. Глядя на тридцать людей перед собой, он вновь думает о том, что не всем присутствующим может доверять без оглядки. И это даже не только что вошедшие в совет, а те, кого он знает уже много лет. По сути, из Священных Десяти доверяет он лишь Бан Шихёку, что был хорошим другом его отца, Со Чонквону, прозванному Чёрным Тигром, и, как бы это ни было парадоксально, Ан Хеджин — дочери предателя, что вопреки всему верна ему. Остальные же слишком уж явно ставят свои интересы выше интересов империи. Потому, Мин принимает решение не поднимать тему Ин-Шаня сегодня. Всё должно идти своим чередом. Главное — он сделал необходимые шаги, постаравшись «постелить соломку», но попусту говорить о том, что ещё не произошло — не следует. Заседание проходит как одно из многих, с краткими докладами о положении дел во вверенных министрам отраслях. Пушная гильдия просит передвинуть сроки получения квот на шкуры на более ранний период; гардские коневоды пригнали дюжину превосходных лошадей, как и было обговорено; летний урожай мёда уже собрали, чуть меньше, чем в прошлом году; ранние посевы пшеницы уже почти созрели в южных провинциях. Юнги слушает внимательно, в конце поручая проверить количество и качество продовольственных запасов в хранилищах. *** Время уже прилично переваливает за полдень, когда император идёт через двор, ступая по мокрым плитам. Небо всё ещё хмурится, отражаясь в лужах. Зайдя в свои покои, он отбрасывает накидку в сторону и чуть разминает шею. С тихим шорохом двери входит служанка с подносом. — Юноша-танцор всё так же спит? — Интересуется Мин, пока она расставляет на низком столике блюдо с мясом, овощи и рис. — Я не знаю, господин. Утром я поменяла воду по Вашему приказу, принесла завтрак второму юноше, через некоторое время он попросил принести кружку молока, а после я не ходила в те покои. Юнги кивает ей, давая понять, что та может идти. Стоя у окна, блондин устремляет взгляд куда-то в небо, в серые волны облаков. Хёнджин сказал, что чувствует связь между ним и Чимином. Это может значить многое, а может не значить ничего. Что за планы у богов на них? Ни один смертный не может дать на это ответ. Закончив трапезу и немного отдохнув, Юнги, идя по коридору дворца, встречает Хёнджина. Танцор кланяется ему. — Господин. — Ты уходишь? — Да, не хочу, чтобы ждали только меня одного. — Юноша молчит несколько секунд, покусывая губу. — Чимин приходил в себя ненадолго. Он вроде…не против остаться. Жар спал, он выпил молока и теперь просто спит. Юнги от этих слов чувствует некоторое облегчение — пока всё так, как и говорил маг. Мин позволяет себе улыбку уголками губ. — Это хорошие новости. Он пришёл в себя даже раньше, чем прогнозировал маг, значит сильный и быстро поправится. Парнишка кивает, между ними повисает тишина. Юнги чуть наклоняет голову, пытаясь поймать чужой взгляд, направленный куда-то под ноги. — Если ты хочешь что-то сказать или спросить, ты можешь это сделать. Хёнджин глубоко вздыхает. — Я просто… Он не договаривает, дёргая головой и поджимая губы. — Послушай, — император позволяет себе взять его за руку чуть выше локтя. Парень поднимает на него глаза, но всё ещё смотрит чуть исподлобья. — Чимин — мой гость, и всё это время он не будет ни в чём нуждаться, и ни я, ни кто бы то ни было из моего дворца не посмеют обидеть его, даю слово. Младший неотрывно смотрит ему в глаза несколько секунд, пару раз моргает и, наконец, кивает. Мин отпускает его руку, похлопав по плечу. — Иди. Пусть ваш путь будет удачным. *** Остаток дня до самых сумерек Юнги проводит с дочерьми. Линсу некоторое время играла с куклой, но быстро потеряла к ней интерес, когда в поле её зрения возник Снежок. Девочка хоть и тискала щенка, но обходилась с ним достаточно аккуратно, и всё же тому это быстро надоело, Линсу начала капризничать, и матери пришлось унести её в покои. Юнджи же всё это время самозабвенно рисовала, устроившись у отца под боком, пересказывая последний урок с учителем. — Учитель Сон похвалил меня и сказал, что я очень прилежная, — щебечет девчушка, водя кисточкой по пергаменту. — Конечно, ты у меня скоро станешь ещё и самой умной, будешь помогать папе в делах, — дочь согласно угукает, а Юнги улыбается. — Что же ты рисуешь так долго? Можно уже посмотреть? — Можно. Юнджи откладывает кисть, и складывает руки на коленках, с блеском в глазах наблюдая за реакцией отца на своё творение. И Юнги признаёт, что рисунок выглядит очень даже неплохо для её возраста: дворец, деревья, луг с цветами, небо и солнце в углу, а рядом в облаках жёлтой краской нарисован большой дракон, раскинувший свои крылья. У дракона открыта пасть, но он скорее улыбается беззубой улыбкой, чем грозно скалится. — Ты такая молодец, это очень хорошо. И дракон вышел замечательно, только как же он будет есть без зубов? — Он проглатывает еду целиком, — ничуть не смутившись, уверенно говорит Юнджи. — Но вообще-то он добрый, и ест только тех, кто нападает на него сам. А в остальное время он любит…– она задумывается на мгновение. — Любит печенье с орехами! Юнги еле слышно смеётся. — Какой милый дракон. Он мне кого-то напоминает. Кого же он мне напоминает? Ах, вот же! Он начинает щекотать дочь и та заливисто смеётся, пытаясь вырваться. В отместку она неумело тыкает его пальчиками в бока в ответ, на что он падает пластом на кушетку, на которой сидел, поднимая руки вверх. — Ох, нет, я сдаюсь, пощади! Девчушка забирается на него, широко улыбаясь и хихикая. — Я победила! Юнги обнимает её маленькую талию своими большими руками. — Победители тоже любят печенье с орехами? — Да! — Ну, тогда беги, попроси служанок. Юнджи мгновенно спрыгивает с него и уносится из комнаты, а Юнги ещё некоторое время рассматривает её рисунок. «Ест только тех, кто нападает на него сам». Мин хмыкает: Юнджи действительно весьма смышлёна для своих лет. *** Лёжа в тёплой воде купальни, император бездумным взглядом разглядывает стрельчатые балки потолка над собой. Ин-Шань… Северный сосед. Друг настолько же, насколько враг. Там рано выпадает снег и короткое, но обжигающее лето. Лиаранские горы, что протянулись по всей западной границе Чонкора, самый высокий свой пик подарили северянам. Горы и ущелья, ледяные озёра с прозрачно-хрустальной водой, моря хвойных лесов и бесконечные равнины, большую часть года покрытые снегом, радующие зеленью травы лишь пару месяцев — вот, что такое Ин-Шань. Суровый, но по-своему красивый край. Юнги не был там ни разу за свою жизнь, но отец рассказывал однажды — давным-давно — про дворец короля, что высился своей чёрной громадой, окружённый густым лесом, направляя свои острые пики башен прямо в синеву небес. Был слух, что этот лес принадлежал людям-волкам, что заключили когда-то соглашение с правителями Ин-Шаня о том, что не подчиняются им, но охраняют общие земли. Выходя из купален, Юнги останавливается, поднимая взор в бескрайнее равнодушное небо, затянутое облаками, так, что не видно ни луны, ни звёзд. Вздыхает. Он чувствует, словно над ним нависла тяжёлая секира, и вот-вот обрушится на его голову. Долгие годы между северным королевством и империей было хрупкое, но сотрудничество. Старый король Чжан был немного старше императора Мина, в войнах и походах потерял своих старших сыновей, потому, говорят, когда родился Исин, дал клятву самому себе, что до своей смерти не вступит больше ни в один поход, не ввяжется и не начнёт сам ни одной новой войны. Оттого, вероятно, когда Чонкор сначала стал уязвимее, отказавшись от магии, и после, когда на трон взошёл вчерашний мальчишка — из-за клятвы отец Исина не позарился на земли империи. Но теперь всё иначе. Лэй-Исин, за несколько лет уже показавший себя как волевой и сильный молодой король, вполне может поднять свой меч. Внутри страны он уже приструнил горные племена, вновь обложил данью соседнее княжество, и теперь его взор упал на Чонкор. Юнги чувствует это, он уверен в этом. Будь он на месте Исина — скорее всего, поступил бы так же. Император неспешно идёт к главному дворцу. Может ли Мин признать, что он боится? Он, седьмой правитель династии, защитник и покровитель своего народа, может ли он бояться, как обычный человек? Бояться потерять жизнь, или того хуже — видеть смерть дорогих ему людей, видеть свою страну в огне… Зайдя в свои покои, Мин застаёт Кихёна, что спит, свернувшись на кресле калачиком. Он невольно задерживает взгляд на спящем юноше, что вновь пробрался в его покои без приглашения. И на долю секунды императора касается лёгкое раздражение, но тут же пропадает, словно искорка в погасшем костре. Почувствовав, вероятно, даже сквозь сон, взгляд на себе, рыжеволосый просыпается и сразу смешно полуфыркает-получихает. — Будь здоров. Юноша вздрагивает и резко переводит на него взгляд. — Господин? — Я смотрю, ты снова решил посетить меня без спроса? — Подойдя вплотную, Юнги кончиками пальцев приподнимает чужой подбородок. Кихён чуть прикусывает губу виновато, но взгляд не прячет. — Я должен уйти? Юнги невесомо оглаживает его скулу, указательным пальцем убирает со лба прядку волос. — Можешь остаться, но впредь не делай так больше, а дождись, пока я позову тебя или приду сам. Отстранившись и отвернувшись, блондин снимает накидку, стягивает рубашку через голову, и уже берётся за шнуровку на штанах, как чувствует тёплые ладони на своей спине, осторожно перемещающиеся к бокам, а после находящие себе место на его груди. Кихён не прижимается сзади, но стоит вплотную. Блондин легко накрывает чужие ладони и плавно снимает их с себя, освобождаясь из объятий. — У меня нет сегодня на это настроения, лисёнок. Юнги заканчивает переодевания, Кихён всё это время тихо сидит в кресле, наблюдая за ним. Мин чувствует на себе его взгляд, но это не доставляет ему каких-то неудобств. Он тушит свечи, откидывает лёгкое летнее одеяло, ложась в кровать, и молча слегка похлопывает ладонью рядом с собой. Кихён аккуратно устраивается на свободной половине, но Юнги притягивает его к себе, укладывая головой на плечо, тот замирает на мгновение, но после расслабляется и льнёт ближе. — Дочитал ли ты книгу Нантариона? Наложник переворачивается на бок, укладывая свою ладонь ему на грудь. — Да, у него много мудрых размышлений, хотя с некоторыми я и не согласен. Юнги хмыкает на это заявление. — И с чем же? — Что не стоит искать силу и уверенность вовне, а искать следует в себе, потому что они всегда есть внутри тебя. Блондин молчит несколько мгновений, взвешивая, согласен он с высказыванием мудреца или нет. Приходя к выводу, что слова несут в себе смысл, и находят отклик в его мыслях, он всё же спрашивает: — И почему же ты не согласен с этой фразой? Рыжеволосый чуть медлит, прежде чем ответить. — Потому что у меня долгое время не было ни сил, ни уверенности, но я нашёл их в Вас. Это звучит достаточно льстиво, но Юнги знает, что Кихён говорит открыто, так, как и впрямь ощущает. В числе прочего, в этом юноше Юнги привлекала честность и открытость, хотя Мин и знает, что при желании тот может и хитрить, и скрывать что-то, но он уверен — никогда из уст Кихёна он не услышит неприкрытую ложь. И в бо́льшей степени эта уверенность держится на интуиции и умении императора распознавать породу человека, исходя из уже имеющегося опыта. Какое-то время в покоях стоит тишина. Мин раздумывает, стоит ли открыть ставни на ночь, как вспоминает кое-что. — Я так до сих пор и не спросил тебя, почему ты боишься грозы, — Юнги перебирает рыжие волосы и чувствует, как юноша чуть напрягается в его объятиях. — Хотя ты можешь и не рассказывать, если не хочешь. Кихён молчит несколько мгновений, медля, словно и не решаясь заговорить, и не смея отказать своему повелителю. — Гроза была в ночь, когда я потерял свою семью. Рука Юнги замирает в чужих волосах. — Прости. — Нет, я…– Рыжеволосый глубоко вздыхает. — Я давно уже не чувствую боли от их потери. Мин прижимается губами к его макушке, даря через этот поцелуй утешение, молчаливо предлагая поделиться своей утратой, но не настаивая на том, показывая, что может выслушать, если Кихён готов рассказать. — Мы жили в небольшом поселении в лесу под склоном гор, почти на границе с Ин-Шанем, — начинает всё же юноша негромко. — Всего домов восемь. Помогали друг другу, сообща вели небольшое хозяйство. Отец учил меня и брата охотиться. Осенью мне исполнилось одиннадцать, он — на год меня младше, и мы во всём старались превзойти друг друга. Кихён замолкает, погружаясь в воспоминания. Юнги не торопит его, вновь зарываясь в чужие волосы и перебирая их. — Снег уже сошёл, и наступили тёплые дни, земля просохла, но дождей ещё не было. Мы проверяли силки́ в лесу и только вернулись домой, когда… Они напали одновременно и словно отовсюду, мне тогда казалось, что их было бесчисленно, хотя сейчас я понимаю, что не больше пары дюжин. В тяжёлых шкурах, с топорами и секирами, смуглолицые и с волосами, заплетенными в косы… Они убивали всех, было много крови, криков… Я лишь помню, как отец схватил нас с братом и подтолкнул к лесу, крича, чтобы мы убегали. И…сразу упал с топором в спине. Юнги жалеет, что начал этот разговор. Но он чувствует, что теперь Кихёну нужно выговориться, договорить до конца, потому молчит, чуть сильнее прижав его к себе. — Началась…началась гроза — первая в году, такая сильная, словно боги развязали войну у себя в чертогах. Молнии освещали всё вспышками, как днём, и гром гремел так, что закладывало уши. Ливень лил стеной, мы бежали сквозь лес, и я…я споткнулся о что-то, и мы… мы разделились, так глупо… я потерял брата из виду, а позвать боялся: боялся, что он не услышит; боялся, что он отзовётся и его услышу не только я. Потом…я не помню, как я оказался в том доме, но меня нашли люди из соседней деревушки. Приютили, дали кров. Я жил у них несколько лет. Но, видимо, боги решили отнять у меня удачу, — он усмехается. — Когда мы возвращались с ярмарки, на нас напали разбойники, я пытался защитить тех, кто был ко мне так добр, но меня просто скрутили, смеясь. Забрали деньги, вещи, меня избили до полусмерти, а потом продали. А через год, когда мой хозяин приехал в Гурё, меня нашла госпожа Хёна и привела во дворец, к Вам. Кихён замолкает, прижимаясь ближе, словно ища поддержки. Мин вновь оставляет на его макушке поцелуй. — Всё же прости, что заставил тебя вспомнить об этом. Рыжеволосый качает головой, насколько позволяет его положение. — Я никому раньше не рассказывал об этом, и рассказать…это хорошо. Воцаряется тишина. Вскоре Кихён засыпает. Юнги легко поглаживает его по плечам, размышляя об услышанном. Он никогда не питал иллюзий о том, как юноши и девушки попадают в неволю — у всех путь примерно одинаковый. И пусть сейчас он испытывает искреннее сочувствие к истории своего наложника — он не может её изменить, и мановением руки подарить ему свободу — тоже. Хоть это и в его власти, он не может отпустить только лишь его одного и только лишь потому, что так хочет. Есть некие неписаные правила. Например, если Чжихё родит мальчика (когда это произойдёт) — ей он может даровать за то свободу, как подарок. Но Кихён… Он должен, по крайней мере, совершить что-то значимое для того же. Внезапно, уже на грани сна и реальности, его посещает неожиданная мысль: может быть, так жалобно и умоляюще, Чимин тоже звал свою потерянную семью? *** Утром император опять просыпается раньше, поднимаясь и отворяя ставни, впуская свежий воздух. Солнце едва поднялось из-за горизонта, ещё не успев рассеять туман, что стелется молочной пеленой. Приказав служанке подготовить купальню, он не спеша приводит себя в порядок, и, возвратившись к себе, Кихёна уже не застаёт. Зато его поджидает хранитель покоев. Приветливо ему кивнув, Мин вопросительно поднимает брови. Губы Чона трогает небольшая, но радостная улыбка. — Ты просил сразу же сказать тебе: танцор пришёл в себя.