Golden Dragon Internal Flight

Зайдя в покои, Юнги видит Чимина уже полусидящим на постели. Его лицо бледное и под глазами залегли небольшие круги, но в целом, он выглядит достаточно бодро. Танцор с любопытством оглядывает комнату, но, заметив вошедшего императора, сразу пытается приподняться навстречу. — Господин, я… Резко замолчав, сероволосый словно бледнеет ещё больше, и, зажмурившись, медленно опускается обратно на подушки. — Тебе не стоит сейчас быть столь резвым, — Юнги подходит ближе, аккуратно присаживаясь на кровать в ногах танцора. — Как ты себя чувствуешь? Открыв глаза и поморгав несколько раз, Чимин переводит на него взор. — Я…пока не понял, — он слегка фыркает, слабо улыбаясь уголками губ, на что Юнги всё же приходит к выводу, что самочувствие его вполне не плохо. Мин улыбается ему в ответ. — Но, наверное, я должен сказать Вам спасибо за то, что … за всё, собственно. Хёнджин не очень силён в целительстве, и…то, что Вы позволили магией спасти меня…спасибо. — Я всего лишь предложил помощь, и твои друзья приняли её. Это мне ничего не стоило. Главное, что ты в порядке. Блондин осекается. Он говорит правду, но незнакомое чувство смущения внезапно заставляет его замолчать. Их взгляды встречаются, и Чимин смотрит чуть удивлённо и с толикой растерянности в распахнутых серых глазах. Цвета грозового неба, они темнее сейчас, чем Мин помнит. От ясного пронзительного взгляда, что, казалось, видит больше, чем Юнги готов показать сам себе, по спине спускаются мурашки. Мин поднимается и откашливается, прежде чем сказать. — Что ж, не буду тебя слишком сильно утомлять. Если что-то понадобится — попроси служанок, не стесняйся. Кивнув юноше, император выходит за дверь, прикрыв её за собой. Он в задумчивости смотрит себе под ноги, брови чуть хмурятся, а в голове роятся мысли. Новость о том, что танцор пришёл в себя, несказанно обрадовала его, и только когда юноше стало лучше, Юнги понял, как беспокоился о его состоянии. Он переживал, но не задумывался — насколько именно. И сейчас осознание настигает его: если бы магия колдуна не возымела эффекта, то Юнги нашёл бы его и самолично спустил три шкуры. Но тот, видимо, всё же знает своё ремесло, и жизнь Чимина теперь вне опасности, потому Наиля стоит отблагодарить. Но, несмотря ни на что, Юнги не может не думать о чувстве, которое он испытывает при одной только мысли о сероволосом, что отдаётся теплом в солнечном сплетении, быстрее гонит кровь по венам и оседает лёгкой улыбкой на губах. Император пока не может дать этому чувству название, но оно дрожит на кончике языка, готовое сорваться и открыть себя. Мимо проходит служанка, склоняя голову в поклоне, и это вырывает императора из омута раздумий. — Постой, — девушка сразу останавливается, застывая испуганным оленёнком, не ожидая, что к ней обратится сам император, а взгляд Юнги падает на корзинку с зеленью в её руках. — Ты работаешь на кухне? — Да, господин. — Пусть тебе там найдут замену на несколько дней, а ты будешь прислуживать юноше-танцору. — Он оглядывается на дверь позади себя. — Не думаю, что у тебя будет много поручений, однако все их исполняй незамедлительно. — Как прикажете, господин. Кивком головы император даёт понять, что она может продолжить свой путь на кухню, а сам разворачивается и идёт в сторону своих покоев. *** Солнце стоит в зените, освещая двор и купая его в своих лучах. Император задумчиво листает книгу о Лиаранском Храме, лежащую перед ним на столе, медленно перелистывая страницы. Если разговоры правдивы, то ведьма Исина обучалась магии именно там. И даже он, мало интересовавшийся всем магическим, слышал о Храме, спрятанном в глубине гор, о жрецах, сила и мудрость которых поистине неизмеримы. Они отрекаются от мира, изучая в Храме пределы магических практик, принимают на обучение тех, кто того хотел бы, и обучают всему, чему их просят, не особо заботясь о том, как их ученики в дальнейшем будут использовать свои знания. Максимальная беспристрастность, как кажется многим. Юнги же видит в этом простое безразличие. Внезапно, его взгляд цепляется за фразу, которая приковывает его внимание, и он вчитывается в строки внимательнее: «…Но далеко не все маги стремятся изучать искусство колдовства в обители мудрейших, ибо путь до Храма таит в себе как естественные преграды, в виде быстрых студёных рек, непроходимого леса, и заснеженных склонов гор, но и магические загадки и ловушки, не найдя ответ на которые, не найдёшь и прохода дальше. На последнем мосту же алчущих знаний встречает дракон, и нет мимо него обходного пути — либо обманешь его, либо задобришь его, либо умрёшь, либо сбежишь, повернув назад. Но не надейся взять верх над этим зверем силой: кроме тех, кого коснулось драконье благоволение, и потомков их — никто не имеет власти над этими могучими детьми магии…» Императору вдруг вспоминается сказка, которую рассказывала ему и брату в детстве служанка, про храброго юношу, что спас принцессу от дракона, приказав ему съесть самого себя. Юнги тогда спросил, станет ли юноша принцем, если женится на принцессе, а Юнсу было любопытно, начал дракон есть себя с хвоста или с лап. Блондин отодвигает от себя книгу, и невидящим взором устремляет взгляд вдаль, за распахнутое окно, задумчиво проводя кончиками пальцев по нижней губе. Сказки и сказания, легенды и мифы — все они строятся не на пустом месте, и хоть обрастают нереальными деталями, суть всё же, в большинстве случаев, имеет под собой вполне реальное прошлое. И, если исходить из сказки, выплывшей из глубин памяти, есть люди, которые могут подчинить себе драконов, приручить, словно пса, и посадить на поводок своей воли. Если случится так, что драконы действительно всё ещё живы, следовало бы найти кого-то, кто смог бы справиться с ними. А если допустить мысль, что сон Юнсу вовсе не иносказателен, а вполне конкретен, и у Исина есть свой собственный дракон… Юнги вздыхает. Как же много этих «если», что не сулят ничего хорошего. *** День проходит незаметно, но спокойно. Юнсу снова исчез за пределами дворца, однако, Хосок не выглядит встревоженным или обеспокоенным. — Как ты и приказал, он ищет магов, согласных выступить за Чонкор в войне, если таковая будет. Некоторые уже дали своё согласие. Император гадает, прибавится ли это число, когда приказ о возвращении магии будет оглашён во всеуслышание. Под вечер, когда на дворец опускаются серовато-лиловые сумерки, Юнги заглядывает было к Чимину в покои, но тот уже спит. Мин несколько мгновений смотрит на спящего юношу: его лицо расслаблено, грудь мерно вздымается, и сон его спокоен. В наползающей темноте от него словно исходит невидимое свечение, словно его поцеловала своим светом луна, его бледная кожа будто сияет её светом, и серебрятся разбросанные по подушке вихры волос. Он весь как…драгоценность. *** Утром следующего дня, едва император заканчивает завтрак, в его покои буквально врывается Хосок. — Юнги, Ким Шин прибыл во дворец и ждёт тебя, — пока император непонимающе моргает, нахмурившись, ведь главе Тайной Службы разрешено делать доклады в его личных покоях, Чон добавляет многозначительно: — В дворцовой темнице. Юнги стремительно поднимается и выходит вслед за хранителем покоев, на ходу завязывая волосы лентой в низкий хвост. Чон, идя вровень с императором, коротко и быстро докладывает. — Токкэби поймал его недалеко от границы, на вопросы не отвечает, одет просто, никаких указывающих на Ин-Шань вещей при себе нет. Юнги хмыкает. Быстрыми шагами они пересекают двор, направляясь к его южной части, где расположена придворцовая темница. В ней всего пять камер, что разместились глубоко под землёй, куда даже свет солнца не попадает, и ведёт к ним извилистая лестница, сконструированная так, что не изучивший её переходов — не выберется наружу, а лишь заплутает в её ложных ответвлениях. Она строилась ещё при прошлой династии, и стены её были заколдованы таким образом, что, находясь внутри, ни один маг не мог колдовать, теряя свои способности. Темница обычно пустует, ибо преступники, разумеется, находятся в тюрьме, расположенной далеко от императорского дворца. Но здесь, рядом, темница необходима как раз для таких случаев: неотложных и требующих внимания самого императора. На входе их встречает глава дворцовой стражи Седжин. Втроём они спускаются на нижний ярус к камерам, и, отворив тяжёлую дверь, Седжин пропускает их, не заходя внутрь. По углам маленькой камеры горят факелы, бросая на стены причудливые тени, в центре на каменном полу на коленях сидит связанный по рукам и ногам мужчина. На вид ему около сорока, но возможно меньше, потому как волосы его, отросшие, но не доходящие до плеч, спутались рыжеватыми колтунами, а короткая борода прибавляла годы. Тёмная одежда его, местами порванная, представляла собой рубаху и штаны из плотной грубой ткани: такую носили и в Чонкоре, и в Ин-Шане, и в Ван-Мараане, и гардские кочевники. Стоявший за спиной мужчины Ким Шин кивает императору, но Юнги не смотрит на него. Он вглядывается в спокойное и даже слегка равнодушно-скучающее лицо пленника, на котором лишь пара царапин — Токкэби не имеет привычку бить допрашиваемых, у него другие методы. Император делает ещё один шаг ближе к пленнику. — Ты знаешь, кто я? Пленник молчит, чуть склоняя голову на бок. Выражение лица его не меняется ни на долю. Юнги хмыкает. — Как тебя зовут? В ответ всё то же молчание. — Он не заговорит даже под пытками. Юнги поворачивается к стене за своей спиной и видит брата, что расслабленно облокотился на серую каменную кладку. — И что же ты предлагаешь? Отпустить его? Или, быть может, сразу убить, даже не попытавшись узнать что-то? Юнсу криво ухмыляется. В его глазах мелькает выражение любопытства и азарта. — Я предлагаю ему помочь. Он в три широких шага подходит к мужчине, опускаясь рядом на корточки, одним коленом становясь на пол для большей устойчивости, и достаёт из кармана маленький пузырёк непрозрачного зелёного стекла. Схватив пленника за подбородок, и насильно открыв рот, он вливает в него жидкость из пузырька. — Это развяжет тебе язык. Мужчина дёргается, но Шин хватает его за плечи, стоя позади, и удерживает, в то время, как принц закрывает пленнику нос и рот ладонью, вынуждая, через несколько мгновений попыток противостоять, всё же проглотить жидкость. Отняв ладонь от лица мужчины, Юнсу вытирает её о его же рубаху. Пленник часто дышит, со злобой смотря в глаза напротив. — Прекрасно, а теперь начнём сначала, — Юнсу и не думает отходить или подниматься, открыто встречая взгляд глаза в глаза, словно принимая вызов. — Ты знаешь, кто я? — Мин… Мин Юнсу, брат императора Чонкора и наследный принц, Чёрный Дракон. Едва эти слова срываются с уст пленника хрипловатым низким голосом, его глаза расширяются. В них плещутся неверие и тень страха. Юнсу же удивлённо хмыкает. — Не знал, что меня так называют. Вот видишь, ты уже рассказываешь то, что мы не знаем, — принц ухмыляется уголком губ. — Как тебя зовут? Лицо пленника всё перекашивается, он крепко сжимает челюсть и явно силится не отвечать, но всё же, сквозь сжатые зубы, проговаривает: — Кван Донён. — Откуда ты? — Из селения. — Какого селения? — Горного. На секунду в камере становится тихо. Юнсу сверлит взглядом пленника, а тот, уже не испытывая такого страха, как в первую секунду, даже ухмыляется в свою бороду, якобы говоря этим: в эту игру могут играть двое. Принц раздражённо выдыхает, но Юнги решает пока не вмешиваться: брат всегда доводил дела до конца, и все его спонтанные действия в большинстве случаев приносили пользу. Юнсу цокает недовольно. — Ладно. В каких горах селение? — В…Лиаранских. Юнсу прищуривается, прежде чем задать ещё вопрос. — Часть Лиаранских гор, в которой находится твоё селение, входит в состав Ин-Шаня? Через долгую секунду сопротивления, мужчина всё же говорит утвердительное «Да». Взгляд его теперь выражает отчаяние. Теперь он явно понимает, что зря обрадовался возможности уходить от прямого ответа, потому что принц явно может задать вопрос так, что одно лишь слово, сказанное им, будет гибельным. — Король Исин послал тебя в Чонкор? — Юнги задаёт вопрос тихо: всё равно в замкнутом пространстве камеры будет слышен любой шепот. Юнсу поднимается с колена, отходя на шаг назад и становясь рядом с братом. Пленник сглатывает, переводя взгляд с одного близнеца на другого. — Нет. — Тогда кто? Дыхание мужчины чуть учащается, взгляд бегает по помещению, не находя для себя выхода. — С…советник Ву. Юнги чуть хмурится, а Юнсу вновь задаёт вопрос: — Что тебе велели сделать? Какой приказ ты получил от советника Ву? — М…мне…приказали…н…найти… Но что именно ему приказали найти останется загадкой, потому что, закрыв глаза, тот высовывает язык и резко кидается вперёд лицом на пол, а после слышится его сдавленный вскрик, и на камни пола начинает литься кровь. От неожиданности Юнсу дёргается, Юнги вздрагивает, Хосок мгновенно заслоняет их собой, а Ким Шин бросается к пленнику, переворачивая на спину. Лицо мужчины теперь всё в крови, алая жидкость, кажущаяся почти чёрной при свете факелов, льётся изо рта, а на полу валяется откушенный язык. Токкэби поднимает взгляд на братьев Мин. — Если не предпринять меры — он умрёт от кровопотери, но даже если выживет, то больше ничего всё равно сказать не сможет. Юнги поджимает губы, а Юнсу выругивается. — В таком случае, нет надобности его спасать. Развернувшись, брюнет покидает камеру, глава тайной службы вопросительно смотрит на своего господина, и Юнги кивает. Он выходит следом за братом, но всё равно успевает заметить, как Шин вгоняет под рёбра пленнику свой нож. *** Проходит несколько дней. Отряды, следящие за северными границами, пополняются наёмниками из числа доверенных Ким Шина. Однако более ни одной живой души при патрулировании замечено не было. Либо Кван Донён был один, либо другие уже смешались с населением Чонкора. Что или кого приказано было найти — этот вопрос съедал императора, но, разумеется, он оставался без ответа. Юнсу тем временем всё ещё продолжал, одним ему ведомым способом, искать оставшихся в Чонкоре магов, и в одном из разговоров сообщил, что, по крайней мере, дюжина на их стороне будет. Юнги же поинтересовался, нет ли среди них тех, кто мог бы управляться с драконами. Брат лишь отрицательно качнул головой, но пообещал поискать и в этом направлении. И всё же, несмотря на занятость, Юнги не забывал по вечерам заглядывать ненадолго к своему гостю. Пак Чимин оказывается на удивление нетерпеливым и упрямым: ему быстро надоело лежать, уставившись в потолок, потому он чуть ли ни на следующий день, после того, как пришёл в себя, попытался было встать с кровати, однако всё же был слишком слаб и упал, не сделав и нескольких шагов. — Ты должен терпеливо подождать, пока твоё тело наберётся сил, чтобы полностью восстановиться. Яд крайта один из самых смертоносных, маг говорил о десяти днях, а ты уже на второй пытаешься подняться. Юнги недовольно поджимает губы, чуть качая головой, но голос его звучит так же, как если бы он журил за какую-нибудь шалость Юнджи. Чимин сидит, облокотившись на подушки и его щёки слегка-слегка розоваты от смущения. — Я понимаю, но мне…я не хочу показаться неблагодарным, но мне, правда, так скучно лежать целый день, — он чуть теребит край тонкого летнего одеяла в руках и Мин отвлекается на этот жест. — Ваша служанка принесла мне книг, и они и правда интересные, но всё же я привык что-то делать днём, а не проводить его в кровати. Юнги хмыкает, улыбаясь уголками губ. — Хорошо, предлагаю уговор: днём ты прилежно лежишь и читаешь, а вечером я прихожу и мы беседуем о том, что ты прочтёшь. Тебе будет не так скучно, и мне это также будет развлечением. Так эти несколько дней и проходят: днём Юнги занимается делами, а вечера коротает за беседой с Чимином. И Мин поражается, с какой скоростью тот буквально «проглатывает» книги: Эйетузу он прочитал за день, а Нантариона осилил чуть меньше, чем за два, притом, что обе книги достаточно увесисты и не малы в объёме. И юноша не просто впитывал в себя текст: он явно думал над прочитанным. Мину нравится рассуждать с ним на какую-либо тему, поднимаемую древними мыслителями: танцор выражает свои мысли довольно просто, но они всегда несут в себе некую мудрость. — …«Сильного человека ничто не нервирует так, как вероятность оказаться слабым». Я думаю, что сильный человек, прежде всего, признаёт, что он в чём-то слабее других. Император вновь сидит на кровати в ногах у танцора, что облокотился на подушки, положенные к изголовью. Мин задумчиво кивает. — И признаёт, что имеет свои слабости, но не даёт им власть над собой. — Да, согласен. Это как слабость к сладкому: человек любит сладкое, но понимает, что не может позволить себе его каждый день. Юнги смеётся с такого сравнения. — Ты любишь сладкое? Чимин улыбается коротко, но ярко и чуть сморщив нос. — Это моя слабость. По соседству от нас жила госпожа Кетра и у неё был большой яблоневый сад. Она была уже стара, но жила одиноко, и я помогал ей собирать яблоки, а она за то угощала меня вареньем. До сих пор помню его вкус. На лице его мелькнула лёгкая, но слегка печальная улыбка. Та же печаль была в его голосе в ту ночь у озера. Внезапно, Мину хочется узнать причину того, почему Чимин так грустит о своём доме, но не может туда вернуться. Может быть, Юнги смог бы развеять те обстоятельства, что не пускают Пака в родные края. Но сейчас не тот момент, чтобы спрашивать его. Возможно, чуть позднее. — Твоя слабость достаточно невинна. — И всё же я не позволяю ей брать надо мной верх. Тем более, даже если ты что-то очень сильно любишь, но можешь позволить себе это каждый день — ценность этого теряется для тебя, рано или поздно, и скоро воспринимается вполне обычным. Юнги хмыкает. — А вот с этим я уже не соглашусь. Моя слабость — это мои дочери и мой брат. И если с дочерьми я, действительно, по вине обстоятельств, не вижусь каждый день, то с Юнсу мы, так или иначе, пересекаемся ежедневно, а в детстве и юности так и вовсе были неразлучны. Но это не умалило его значимость в моей жизни. Чимин задумчиво замолкает на несколько мгновений. — Слабости, действительно, могут быть разными: могут быть вещами, а могут быть и людьми. В таком случае, их, конечно, не стоит сравнивать. Потому что, если слабостью для кого-то является его близкий человек — этот же человек может быть и главной силой в жизни. Их взгляды пересекаются. — Да, ты прав. Мин говорит это тихо, смотря в глаза напротив. Несколько свечей, горящих в подсвечнике на тумбе, разгоняют опустившуюся ночную темноту, даря свой тёплый желтоватый свет и пуская по стенам тени. Курящиеся благовония пряно пахнут гвоздикой. Пак смотрит в ответ, почти не мигая, и словно затаив дыхание. Выражение его лица трудно прочитать, но в нём нет страха, робости или неуверенности. Скорее, лёгкое любопытство, сдерживаемый интерес, и, возможно, не сформировавшийся ещё вопрос. Император же смотрит изучающе, пытаясь понять: не человека напротив, но себя и свои чувства, ощущения. Они похожи на ветер: вот только что овевали мягким потоком, чуть шевеля волосы, а вот уже сносят шквалом, оглушая и не давая возможности вдохнуть. Он вспоминает слова Гун Ли о человеке, что сделает его сильнее, чем он есть сейчас. Но может ли им быть этот юноша?.. Чимин стискивает пальцами закрытую книгу, что покоится у него на коленях, и Юнги ловит это едва заметное движение краем глаз. Не разрывая зрительный контакт, он неосознанно тянется рукой, едва касаясь тёплых пальцев на кожаном переплёте. Чимин сглатывает, его губы вздрагивают, приоткрываясь, но он не нарушает тишину между ними. Юнги хочет было накрыть чужую ладонь своей, провести большим пальцем по костяшкам, но в прикрытые ставни с гулким стуком ударяется ночная бабочка. Чимин вздрагивает, а Юнги отдёргивает руку. — Я…– они всё ещё смотрят в глаза друг друга, и голос императора внезапно чуть хрипит, вынуждая кашлянуть. — Я думаю, что сегодня наш разговор придётся прервать, ведь уже довольно поздно. — Конечно, — почти шепчет юноша, слегка кивая. Мин поднимается, и собирается уже выйти за дверь, как слышит тихое: — Спокойной ночи. Он оглядывается: Чимин всё ещё сжимает пальцами книгу, а глаза его блестят в свете свечей. — И тебе.