Golden Dragon Internal Flight

Император несколько раз удивлённо моргает. Он знает Ким Намджуна столько, сколько себя помнит. Являясь в какой-то степени очень дальней роднёй, они практически росли вместе. Господина Кима — дядюшку Донхёка — Юнги видел достаточно часто, но госпожу Ким… Мин точно помнит, что женщина с мужем, сыном и младшей дочерью была на его коронации, однако, больше их встреч память не подкидывает и, увидев сейчас, он бы не узнал её. И то, что госпожа Сунан не появлялась при дворе, вполне объяснялось желанием посвятить себя семейному быту, но теперь, возможно, всплыла первостепенная причина. Император молчит, обдумывая всё это, но министр воспринимает его молчание по-своему, пускаясь в объяснения. — Мать держала это в тайне из-за запрета магии. Даже мы с сестрой узнали всего пару лет назад, потому что магия у нас обоих, как у канумэ, оказалась несколько…не явной, так скажем. Мы имеем влияние над драконами, но в остальном наши силы весьма ограничены, — Намджун еле слышно фыркает. — Ради баланса, я полагаю. — Что ты имеешь в виду? Мин слегка щурится, а Ким морщится и пару раз постукивает пальцами по столешнице. — Обычные маги в той или иной степени могут колдовать в любом направлении: стихийная магия, телепатия, целительство, телекинез, рунная магия, боевая, алхимия, анимагия и так далее. Какой-то один из этих разнообразных видов даётся конкретному магу лучше, чем остальные, поэтому не все они сильные телепаты или целители, — он делает паузу, и Юнги кивает, показывая, что знает это. — А у канумэ в принципе кроме власти над драконами лишь одна или максимум две магические способности. — И какая же у тебя? Намджун хмыкает. — Мы даже толком не уверены, что это именно из-за магии, но я ни разу не болел в своей жизни. Вообще никогда. У меня феноменально хорошая память, и ещё на меня не действует чужая магия. Блондин задумчиво проводит кончиками пальцев по губам. Если это действительно так, то становится понятным, почему тайну своего происхождения Намджуну было так легко скрывать ото всех все эти годы. Но то, что именно Намджун оказался из рода канумэ — неожиданная удача. — Ты прав насчёт того, что мы должны противопоставить Ин-Шаню равноценные силы. Но для этого нам также стоит предпринять попытки найти дракона. Намджун глубоко вдыхает и выдыхает, словно готовясь к следующим словам. — Именно поэтому я и пришёл к тебе с разговором. Раз уж волею судьбы в моей крови сила повелителей драконов — я должен отправиться в Лиаранские горы на их поиски. Но я хочу пойти не на север, куда отправилась Гун Ли, а на юг, точнее, на юго-запад. Император несколько раз непонимающе моргает. — В Аранару? Ким отрицательно качает головой, доставая из кармана сложенный вчетверо лист пергамента. — Не совсем. Пергамент оказывается картой, которую Намджун расправляет на столе, касаясь поочерёдно кончиками пальцев надписей, указывающих на местность. — Аранару с трёх сторон заключили между собой горы, Ван-Мараан и необъятный лес Малдаэ́р. Глубокое озеро в этом лесу служит границей между Аранарой и одним из последних королевств эльфов — сокрытым глубоко в горах белом городе Кве́ндолинде. Я буду держать путь туда, — взгляд шатена встречается с устремлённым на него внимательным взором императора. — Старшие дети богов дали приют драконам юга, я уверен. *** Утро встречает их абсолютно ясным безоблачным небом и припекающими лучами едва взошедшего солнца. Не откладывая в долгий ящик, Намджун начинает сборы, желая выдвинуться в дорогу на следующий день. Его отсутствие не удастся скрыть, однако, причины отбытия, цели и пункт назначения в секрете удержать будет возможно. Он решает пуститься в путь в одиночку, с минимальной поклажей и в самой неприметной одежде пилигримов. Император, услышав об этом, не мог не выказать некоторых опасений, но Ким смог уверить его в правильности своего решения: одинокий путник более незаметен, чем компания даже из двух человек. Да, он может показаться привлекательным объектом для различного рода разбойников, встречающихся на пути, но всё же министр мастерски владел оружием, и даже без него вполне мог постоять за себя голыми кулаками, разительно отличаясь этим от отпрысков других знатных семей. Обязанности Кима на время его отсутствия император решает разделить между Со Чонквоном и Сокджином, желая вовлекать кузена в дела Совета как можно объёмнее. Новоиспечённый же придворный маг принялся за дела с энтузиазмом: внимательно штудируя бумаги, подготовленные Намджуном, Фер вносил правки и корректировки в старые законы, делая их где-то более лояльными, где-то наоборот ужесточая. Например, если раньше за убийство магией была только смертная казнь, то сейчас наказание снижалось до лишения магии на определённый срок или вовсе не назначалось, если магия была применена в целях самозащиты. Казнь оставалась крайней мерой в исключительных случаях. Вместе с этим, подчинение чьего-либо сознания раньше не одобрялось, но не наказывалось, теперь же за это на какое-то время отбирали способность колдовать. Император эти поправки одобрил, но больше ему было по душе то, что Ардет действительно серьёзно отнёсся к возложенной на него ответственности. *** К полудню небо облепили пушистые белые облака, похожие на сбившихся вместе овец. Император в сопровождении двух стражников идёт через город, встречая приветствия и поклоны подданных. Подойдя к нужному дому — старенькому, но добротному, окружённому небольшим садом — Юнги велит стражникам остаться у дверей. Он уверенно стучится и спокойно дожидается, пока ему откроют. Он знает, что достаточно невежливо не предупреждать о своём визите и заявляться так неожиданно, но всё же надеется, что сюрприз будет приятным. Когда дверь распахивается, он не может сдержать улыбки при виде женщины, что удивлённо и радостно охнула, увидев его на пороге. — Ох! Юнги? Блондин слегка склоняет голову, на что женщина привычно отмахивается. — Не пристало Вам кланяться передо мной, господин император. Но что же мы на пороге стоим, проходите, — она отходит, пропуская его внутрь. — И в самом деле, Вы бы хоть прислали кого, с вестью, что зайдёте, я бы хоть приготовила что… Юнги перехватывает за руку, засуетившуюся было, женщину. — Ничего не нужно, тётушка Миён, я ненадолго. Женщина кивает, и они садятся на деревянную скамью с невысокой спинкой и множеством подушек на сидении. За то время, что Юнги не видел её, Хон Миён почти не изменилась, только волосы её начал серебрить иней седины, а в уголках глаз прибавилось морщинок. Юнги немного стыдно, что он пришёл навестить свою кормилицу, заменившую им с Юнсу мать в раннем детстве, только тогда, когда ему понадобилась её помощь. Они не виделись несколько лет, и пусть император никогда не забывал поздравлять её с праздниками, посылая подарки, всё же они не могут заменить личную встречу и радость от неё. — Как вы поживаете, тётушка Миён? Мы давно не виделись, надеюсь всё хорошо? Женщина тепло улыбается. — Слава богам, господин. Держу небольшое хозяйство, и содержания, что Вы присылаете, хватает с лихвой. Помогаю Наын. О, Вы же не знаете! Две луны назад она родила мальчика, назвали Бомгю. Вот как боги решили — чуточку постарше Вашего сына, господин. Юнги широко и искренне улыбается, обрадованный этой новостью о своей молочной сестре и её новом счастье. — Обнимите её за меня, когда увидите в следующий раз. Миён кивает, но в глазах её появляется понимающее выражение. — Я знаю, что радость от нашей встречи неподдельна, но Вас привело какое-то дело, — Мин чуть поджимает губы на её слова, но подтверждает их кивком головы. — В таком случае, Вы можете говорить прямо. Если я в силах исполнить Вашу просьбу — я никогда не откажу, Вы же знаете. Юнги берёт её руки в свои ладони и благодарно сжимает. — Это касается моего сына. Я не могу рассказать всего, но мне нужен кто-то рядом с ним, кому я могу доверять безоговорочно. И это только Вы, тётушка Миён, — он смотрит в её глаза, встречая в них серьёзное и одновременно тёплое выражение. — Я пойму, если Вы откажетесь, ведь Вы, наверное, помогаете Наын с ребёнком. Но я прошу Вас вновь вернуться во дворец и помочь с воспитанием ещё одного мальчика из рода Мин. Миён перехватывает его большие ладони, накрывая своей маленькой, сухой и слегка прохладной. — Наын прекрасно справляется сама, а Ваша просьба для меня великая честь. Вы с братом для меня ведь всё равно, что сыновья. И пусть отослали меня от вас раньше, чем я бы хотела, и я не увидела, как вы из мальчиков становились юношами, я рада, что дала вам обоим хоть те крупицы тепла и заботы, что смогла. Юнги благодарно улыбается и легко приобнимает женщину. — Я пришлю слугу завтра днём. *** Вернувшись на территорию дворца, проходя мимо казарм стражи и прилегающей площадки для тренировок, император слышит характерный свистящий звук, а после глухой стук стрелы, вонзившейся в деревянную мишень. Он не придаёт этому значения: мало ли кто из стражников решил попрактиковаться в стрельбе, но, зацепив почти случайным взглядом фигуру, подошедшую к мишени, узнаёт в ней Чимина и непроизвольно замедляет шаг. Юноша возвращается на исходную позицию, не догадываясь, что за ним теперь наблюдают. Рядом с ним несколько луков разной длины, которые Пак, по всей видимости, решил опробовать. Он берёт в руки лук из тёмного дерева, самый длинный из всех, натягивает тетиву на пробу. Та поддаётся туго, так что сероволосому приходится приложить усилие: мышцы рук, не скрытых короткими рукавами светло-серой рубахи, напрягаются. Юнги видит профиль юноши, и в том, как тот, мягко отпустив тетиву, рассматривает после резную рукоять, проводя по ней кончиками пальцев, можно заметить некую долю восхищения. Чимин берет стрелу, прикладывая её к древку, натягивает тетиву единым резким движением и отпускает, не целясь. Короткий свистящий звук — и стрела, подрагивая, вонзается в мишень в ближайший к центру круг. — Хороший выстрел, — Чимин резко оборачивается, а Юнги неторопливо подходит ближе. — Ты прекрасный лучник. А вот мне больше по душе ощущать в ладони рукоять меча. Чимин слегка улыбается и берёт в руки другой лук, чуть короче предыдущего. Он вновь натягивает тетиву, на этот раз прицеливаясь: идеально ровная спина, тетива чуть касается щеки, а глаза слегка прищурены, на руках взбухли вены, но кроме этого ничто в нём не выдаёт напряжение. Когда юноша отпускает стрелу, они оба наблюдают за её коротким мигом полёта, за тем, как она достигает самого центра мишени. Идеально в яблочко. Чимин довольно улыбается уголком губ. — У меня наоборот. Я не очень хорошо обращаюсь с мечом, предпочитая лук или копьё. Император слегка удивлённо хмыкает. — Копьё довольно неожиданный выбор. Не каждому оно по нраву. Сероволосый же пожимает плечами. — Зато оно достаточно универсально: пригодится и при охоте на крупного зверя, и в ближнем бою против мечника можно тоже вполне достойно противостоять. Юнги заинтересованно прищуривается. — Говоришь со знанием дела. Тебя кто-то обучал? Отец? — Нет, — сероволосый отрицательно мотает головой, но словно осекается, поджимая губы. — Не совсем. Он научил меня азам, но после я тренировался сам. Хотя, возможно, не так эффективно, как если бы у меня был наставник. — Мой брат Юнсу неплохо управляется с копьём, и даже удивительно, что нам не приходило в голову противопоставить ему меч. — Мы можем сделать это сейчас. Чимин предлагает совершенно непринуждённо. Их взгляды встречаются, и Юнги видит в серых глазах напротив лёгкий азарт, с оттенком неуверенности и ожидания отказа. От внимательного взгляда императора скулы Чимина чуть розовеют, но взгляд он не прячет и не отводит, выжидающе смотря в ответ. Юнги ухмыляется уголком губ. — Почему бы нет. Охранник оружейной почтительно кланяется императору и кивает Чимину, который возвращает ему луки и колчан со стрелами. Юнги и Пак проходят немного вглубь небольшого помещения, где у стены выстроились пара десятков копий, острог, пик и протазанов. Чимин выбирает простое классическое копьё с длинным треугольным наконечником, Юнги же берёт меч. Полуторный, тяжелее, чем его собственный, но против копья будет более удобным. На площадке они становятся друг против друга. Сероволосый расслабленно крутит копьё вокруг себя явно привычным жестом, приноравливаясь к его длине и тяжести в своих руках, и принимает стойку. Юнги хмыкает: ему становится действительно любопытно, как танцор проявит себя в поединке. Он ощущает охвативший его азарт и предвкушение, когда кивает юноше, великодушно позволяя сделать первый выпад, чем тот пользуется. Чимин нападает, но достаточно осторожно, явно себя сдерживая, и Юнги отклоняет его атаку, но свою предпринимать не спешит. Они движутся по небольшой дуге, присматриваясь друг к другу. Юнги смотрит оценивающе, и чувствует на себе такой же взгляд. Чимин выглядит обманчиво расслабленно, но руки его сжимают древко копья сильно, крепко и уверенно. Юнги атакует, заставляя противника защищаться, звук ударяющегося металла о металл звенит в воздухе. Чимин проворно уходит от меча, перехватывая инициативу и напирая: он действует и острым и тупым концом копья, заставляя Юнги отражать вдвое больше ударов, но вопреки этому, Мин чувствует, как на его губы наползает улыбка, а азарт разжигается с новой силой, гоня по венам кровь быстрее. Он отскакивает от очередного выпада и заходит сбоку, но танцор мгновенно перестраивается, принимая удар меча на древко. Они оба не взяли щитов, и это добавляет остроты всем действиям, ведь нужно рассчитать силу так, чтобы не навредить. Юнги снова заносит меч, но Чимин встречает его остриём копья, прокручивает, пытаясь заставить выпустить рукоять из рук, на что Юнги делает шаг назад, а Чимин кидается вперёд. Отбивая копьё мечом, император всё же ловит мысль, что и с оружием в руках сероволосый словно танцует танец, его движения грациозны и уверенны. Внезапный ветер кидает пыль в глаза, и Юнги отбивает несколько ударов почти вслепую. Проморгавшись, блондин обрушивает свой град ударов, сероволосый отступает. Вывернувшись, Чимин уходит от одного удара, но Юнги реагирует быстрее, взмахивая мечом и останавливая его на расстоянии ладони от шеи танцора. Они замирают, учащённо и глубоко дыша, и смотря в глаза друг другу. На лице Чимина вдруг появляется ухмылка, и он взглядом указывает куда-то ниже груди императора. Тот опускает взор и не может не хмыкнуть в ответ: острый наконечник копья застыл, едва-едва не касаясь его одежд чуть выше солнечного сплетения. Император возвращает взгляд на лицо Чимина: щёки порозовели, пепельные волосы растрепались, взмокшими кончиками налипая ко лбу, на губах лёгкая улыбка, а в серых грозовых глазах словно пляшут искры. По телу Юнги проходится жаркая волна, никакого отношения к только что прошедшему поединку не имеющая. Он, наконец, опускает меч, отводит копьё в сторону и сокращает расстояние в шаг между ними. Чимин облизывает губы кончиком языка, и Юнги ловит это движение. Они стоят вплотную, настолько близко, что выдыхаемый Чимином воздух касается его лица. — Останови меня сейчас. Голос Юнги чуть громче шёпота, низкий и чуть хрипловатый. Чимин ещё раз проходится языком по губам и сглатывает, его кадык дёргается, а Мин не отводит глаз от серого тумана его взгляда, в котором словно прячутся сотни демонов. — Я не буду этого делать. Это разрешение, приглашение, и Юнги подаётся вперёд, накрывая чужие пухлые губы своими. Чуть солоноватые и мягкие, Мин проводит по ним языком, упиваясь коротким выдохом, словно нектаром, но поцелуй не углубляет, смакуя вкус, желая распробовать его постепенно. Он не хочет жадничать и торопиться. Ладонь Чимина ложится ему на грудь, поверх сердца, слегка стискивая в пальцах ткань одеяния. Юнги кладёт руку на чужую щёку, поглаживая большим пальцем, сероволосый прижимается чуть ближе, но Мин прерывает поцелуй, последний раз прикасаясь к уголку губ. Чимин открывает глаза и императору чудится в них безграничное серое небо; он собирается сказать, даже сам пока не зная, что, но его опережают. — Вы мне нравитесь. Чимин выдыхает эти слова поспешным шёпотом, решительно и серьёзно смотря в глаза императора, и у того от этих слов что-то сладко вздрагивает внутри и разливается теплом. Он осматривает взглядом черты лица танцора, аккуратным жестом убирает волосы со лба. — Я с трудом верю, что в тебе нет магии, потому что я околдован тобой с самой первой встречи. Уголки губ юноши дёргаются в слегка смущённой улыбке. Он отводит взгляд, смотря на свою ладонь на чужой груди, оглаживая пальцами сквозь ткань. — Тогда, на празднике, Вы смотрели на меня взглядом, который я никогда раньше не видел. Мне знакомы взгляды, в которых я читал желание, похоть, зависть, интерес или полное равнодушие, — вновь смотря в чужие глаза, глаза танцора словно блестят, искрятся внутренним светом. — Но Вы смотрели на меня, и в Вашем взгляде я видел…восхищение. — Меня трудно удивить, но тебе удалось это сделать. Я был заворожён тобой. И не ожидал увидеть тебя вновь на следующий же день, а после столкнуться с тобой у озера, — Юнги вновь вспоминает слова ведьмы, Хёнджина, свои сны. — Это словно боги подталкивали нас, раз за разом устраивая встречи. — На самом деле… После разговора у озера я действительно хотел увидеть Вас снова, — голос Чимина тих, а свет в глазах вдруг становится тускнее. — Но я покину Гурё, как только мои друзья вернутся. Юнги мягко сталкивает их лбами. — Но сейчас ты здесь. — Сейчас я здесь. По каменным плитам двора слышны шаги, император оборачивается, убирая ладонь с чужой щеки, но не отходя ни на шаг. К ним широким шагом идёт хранитель покоев. — Господин, Чимин. Чон кланяется Юнги и приветственно кивает Чимину. Танцор тянется к руке императора, сжимающей меч, аккуратно забирая его и слегка касаясь кончиками пальцев чужой ладони. — Я верну это в оружейную. Юнги кивает и несколько мгновений смотрит ему вслед, после обращая всё внимание на Хосока. — Ты что-то узнал? Они начинают идти в сторону купален: Юнги хочется смыть с себя пот и пыль. Он замечает, что тёмно-серые одежды Чона тоже покрыты дорожной пылью. — Да, узнал кое-что, — Хосок провожает взглядом служанку, что поклонилась им и прошла мимо. — Хёну можно не подозревать. Она действительно встретила Чжихё на рынке и отдала за неё денег мужчине, что представился её отцом. Но в Гэтхо, откуда они сказались родом, ни в самом поселении, ни в окрестностях никогда не слышали ни о девушке, ни о мужчине, да и пожаров там последние годы, слава богам, не было. Юнги останавливается, невидящим взором сверля землю под ногами. Сжимает кулаки и стискивает зубы так, что по скулам ходят желваки. Значит, всё-таки Чжихё попала во дворец не случайно. Всё зависело от Хёны, но тем, кто задумал заслать к нему шпионку, повезло: смотрительница гарема забрала девушку и собственноручно привела во дворец, открыв его ворота и впустив змею в постель своего господина. — Почему ты уверен в Хёне? Хосок почти весело фыркает. — Один из лавочников испытывает к ней симпатию, потому каждый её поход на рынок для него запоминающееся событие. Так что он поднапрягся и вспомнил то, что мне было нужно. Император хмыкает. — Что он получил взамен? Они заходят в купальню, Чон зажигает лампу для большего света и ухмыляется. — Намекну Хёне присмотреться к нему. Хотя, судя по тому, как она с ним охотно перебрасывается парой слов при встречах, она не будет сильно против. Юнги снова хмыкает, сбрасывая одежду на пол. Хосок подливает горячей воды в деревянную ванну, и император опускается в неё, откидываясь на бортик. — Ещё кое-что, — произносит Чон, подбирая одежду с пола и складывая её на скамью возле стены, чтобы после её забрали слуги. — В чае был яд из олеандра, азалии и корней цикуты. Достаточно искусно сделан. Ты бы даже не понял, что напиток отравлен, потому что вкус благодаря цикуте приятный и подействовал бы он быстро. Юнги молчит несколько мгновений, смотря на воду. Почти иронично, что он сравнил Чжихё с олеандром, и от его яда мог бы погибнуть. То, что служанка говорила правду, и что Чжихё виновна, почти не осталось сомнений. Его сердце болезненно сжимается, но даже если наложница безвольная кукла в чужих руках — он не может позволить ей быть рядом с ним, быть рядом с его сыном. Он поднимает взгляд на Хосока, встречая серьёзное и понимающее выражение на его лице. — Мне будет нужен этот яд, — Чон кивает. — И позаботься о служанке. Кстати, что сказали её матери и сестре? — Что оставившему пост министру Чхве потребовалась помощница на кухню. Император поджимает губы. Эту цену своей власти он ненавидит, хоть и понимает, что просто защищает собственную жизнь. Если бы не эта служанка, так была бы другая. И всё же, всё же. — Придумай для них какую-нибудь правдоподобную историю, как всё будет сделано, — Чон кланяется, собираясь выйти, но Юнги его окликает. — И ещё. Хранитель покоев останавливается, выжидающе смотря на императора. Юнги тяжело вздыхает. Но то, что ему предстоит сделать — неизбежно. — И ещё: найди кормилицу. — С твоего позволения, я уже нашёл. Наын, дочь вашей с Юнсу кормилицы как раз тоже по воле богов недавно стала матерью. Юнги невесело усмехается. Он подумал о ней, когда услышал новость от Миён, но предположил, что та не согласится. Да и не хотел торопить события, прежде чем уверится в предательстве Чжихё. Однако, Хосок уже позаботился об этом. И Мин был благодарен за его предусмотрительность. К тому же, своей молочной сестре он сможет доверять в большей степени, чем любой другой женщине со стороны. — Хорошо. Завтра пошли слуг за ней и за госпожой Миён тоже. Хосок понимающе кивает и выходит из купальни, прикрывая дверь. *** Закат отгорает кроваво-красным маревом на западе неба, подсвечивая кучевые облака, которые медленно плывут, гонимые лёгким ветром. Сине-сиреневые сумерки наползают на дворец и сад. Воздух свежеет и пахнет приближающимся дождём. Император сидит на скамье в своей любимой беседке. Ужин, что он приказал подать, уже давно остыл, едва тронутый. Слуги начинают зажигать факелы в наступающей тьме. Юнги смотрит вдаль, но мыслями он не здесь, перекатывая в ладони пузырёк из бледно-зелёного стекла, которое уже нагрелось — так долго он сидит, сжимая его в руке. Он знает, что оттягивает время. Подумав — решайся, но решившись — не думай: так говорил отец перед смертью. Но дело не в решении или его обдумывании, дело в том, как до́лжно поступить. И пусть Юнги не хотел бы этого — видят боги, он не хочет, — он должен и обязан. По крайней мере, он постарается сделать так, что тень поступка матери не падёт на сына, и всю ту боль, что тянет его сердце, он сокроет в себе. *** Ночная тьма накрывает Чонкор и его столицу, когда император входит в покои Чжихё. Она при помощи служанки купает маленького принца, что недовольно покряхтывает. Когда они заканчивают водные процедуры, Юнги отсылает служанку, говоря, что сегодня она госпоже больше не понадобится. Он берёт сына на руки, поглаживая по тёмным волосикам и оглаживая щёчку. Кёндже пока ещё плохо видит, но отзывается на ласку, пару раз морща нос. — Лекарь приходит каждый день? — Да, был и вчера и сегодня, — девушка легко улыбается уголками губ. — Принц здоров, хорошо кушает и спит. Он садится на кровать, а Чжихё аккуратно облокачивается на подушки у изголовья. Юнги не хочет сидеть в молчании, потому спрашивает первый пришедший в голову вопрос. — А как ты себя чувствуешь? — Хорошо, господин. Служанка мне уже не помогает, я сама встаю и хожу. Кёндже на его руках начинает хныкать. — Наверное, он хочет есть, — Чжихё приподнимается, протягивая руки. — Я кормлю его после купания. Юнги осторожно передаёт ей ребёнка, молчаливо смотря, как та кормит мальчика. У императора в горле комом скопились слова, которые жалят его язык. Он произнесёт их, зная, что они ранят и его тоже. Он дожидается, пока девушка аккуратно опустит младенца в колыбель, а после долгие мгновения смотрит на заснувшего сына. — Почему ты не подождала хотя бы месяц? Или может быть, два? Хотя бы год. Чжихё резко переводит на него взгляд. — О чём Вы, господин? Он смотрит ей в глаза и видит, что, вопреки вопросу, она сразу всё понимает правильно. — Твоя служанка Раон подала мне отравленный чай на следующее же утро после рождения Кёндже. Почему ты так поспешила? Её глаза бегают по его лицу, губы размыкаются, но она ничего не говорит. — Не лги мне, Чжихё. Ты не из Гэтхо, и про твоего отца там никто не слышал. Будет проще, если ты всё расскажешь. Она вздрагивает, судорожно выдыхая, и закрывает глаза. — Мужчина, у которого меня купила Хёна, мне не отец, — её голос тихий и слабый, словно она разом лишилась всех сил. — Он был моим слугой, и должен был убедиться, что я попаду во дворец. Император поджимает губы, стискивая в ладони покрывало. — И кому бы он об этом доложил? Девушка открывает глаза, смотря на императора. Её тёмные глаза не искрятся теперь, из них исчез весь свет, и наполнились они лишь бесконечной грустью. — Моему брату. Моё имя не Чжихё. Меня зовут Ву Ифэй.