Golden Dragon Internal Flight

Император резко открывает дверь, и Хёна, занёсшая руку для стука, подскакивает от неожиданности. — Зайди. Мин пропускает смотрительницу гарема, и та, видя Чжихё лежащей на кровати с закрытыми глазами, чуть замедляет недоумённо шаг. — Чжихё всё ещё спит? Возможно, мне стоит… — Она мертва. От резкого тона и произнесённых слов Хёна замирает. Взглянув на мужчину, она кидает взгляд на наложницу, а после снова возвращается глазами к Юнги. Она не может позволить себе спросить, но немой вопрос явственно читается на её лице. — Она была шпионкой, и бо́льшего ты не узнаешь, — император смотрит на женщину, и та склоняет голову в вежливом поклоне, выражая покорное подчинение перед властным тоном правителя. — Я говорю тебе это для того, чтобы впредь ты внимательнее следила, кого приводишь в мой дом. — Простите, господин, я… Но император прерывает запоздалые и ненужные ему извинения. — И ещё, конечно же, для того, чтобы ты пресекла любые слухи, которые поползут, как только во дворце поймут, что она исчезла. Хёна облизывает губы, немного нервно сглатывая, и кивает, показывая, что полностью поняла, что император от неё хочет. Юнги отворачивается от женщины, стоя рядом с колыбелью и глядя на спящего мальчика. Знание того, что мать наследника — шпионка-чужестранка, не должно бросить тень на принца, будущего правителя. Хёна это осознаёт и предпримет необходимые меры. Это она привела девушку, значит, совершила непростительную оплошность, потому будет исправлять последствия своей ошибки. — Найди Хосока, скажи, что я жду его. Также проверь, подготовлены ли две смежные комнаты в боковом крыле главного дворца. После собери вещи Чжихё и избавься от них. Драгоценности отнесёшь в казначейскую, любые бумаги, если таковые найдёшь — в мои покои. Это всё. — Слушаюсь, господин, но… — голос Ли выдаёт толику колебания. — Слухи я пресеку, и правду не узнает ни одна живая душа, но по… официальной версии… что мне отвечать про Чжихё в гареме? Ведь Лиён и Адия наверняка поинтересуются. Мин молчит несколько мгновений. — Я даровал ей свободу, как дар за наследника, и она предпочла уйти из дворца. Это не идеальное решение, но пусть будет так. Хёна, поклонившись, покидает покои, а Хосок приходит почти сразу после, видимо, ожидая приказаний. Не медля, он подходит к наложнице, надевает на неё какой-то кулон, подхватывает на руки, и направляется в двери. — Этот кулон отведёт от нас глаза, мы пройдём незамеченными, так что не беспокойся об этом. Юнги молчаливо кивает. Вот и всё. Хосок похоронит тело в лесу, и под хвойными деревьями, напоминавшими её родину, Чжихё — Ву Ифэй — найдёт свой последний покой. *** Тётушка Миён и Наын с сыном прибывают во дворец как раз незадолго до того, как просыпается маленький принц. Муж Наын остался дома, поддерживать хозяйство и следить за мельницей, что была в их владении. Юнги не отказывает своей молочной сестре в просьбе раз в несколько дней навещать дом. Передав Кёндже в надёжные руки, убедившись, что женщины удобно разместились в приготовленных покоях главного дворца, Юнги приказывает слугам подать чай и фрукты в свой кабинет в здании Совета, решая загрузить свои мысли работой. Он разбирает достаточно большое количество документов, писем и оставшихся прошений с праздника. Какие-то прошения откладывает, а какие-то делает пометку исполнить. Рутина отвлекает его до самого вечера, когда в кабинет заходит Юнсу. Резко опустившись на стул и откинувшись на спинку, он вытягивает руку на столе и барабанит пальцами по столешнице. Император молча ждёт его слов. — Почему ты мне не рассказал? Юнги, вздохнув, облокачивается на стол, складывая руки в замок перед собой. — Мне нужно было убедиться в её виновности и выяснить, кем она была подослана. Ведь понятно, что она была всего лишь орудием в чужих руках. Юнсу облизывается, и верхняя губа его дёргается в раздражении. — Её следовало казнить публично. Она покушалась на жизнь правителя империи, это измена. Блондин отводит от брата взгляд, несколько секунд смотря на столешницу невидимым взором, а после, так же как Юнсу, откидываясь на спинку стула. — Ты знаешь, что я не люблю жестокость там, где можно без неё обойтись. Казнь, пусть и без свидетелей, состоялась — наложница мертва. И я действовал из интересов Кёндже: его будущие подданные не должны знать, что его мать была предательницей. Слухи о смерти наложницы, естественно, будут рано или поздно, но они не смогут быть ничем подкреплёнными. Юнсу чуть поджимает губы. Складка на его лбу разглаживается. — Ладно, это имеет смысл. Но всё же, как по мне, она слишком легко отделалась, — брюнет кривится. — Ты поступил с ней крайне мягкосердечно. Юнги вздыхает и усмехается уголком губ. — Я просто стараюсь быть справедливым и сострадательным. Брат щурится недовольно. — Хочешь сказать, я не справедлив? — Ты — карающая справедливость. Я же — справедливость милосердная, — Юнги подаётся вперёд, накрывая ладонью руку брата, лежащую на столе. Тот её не отдёргивает. — Мы не сходимся в методах и подходах, наши взгляды во многом различны, но в этом и суть: мы можем дополнять друг друга и уравновешивать. Я ценю тебя и твоё мнение, пусть и не всегда прислушиваясь к нему. И я знаю, что ты делаешь точно так же. На этом и строится наше доверие друг к другу, — он чуть сжимает пальцами чужую ладонь. — Я рассказал бы тебе. Чуть позже, но рассказал бы. Юнсу кивает, разворачивая свою руку ладонью вверх и ответно сжимая пальцы на руке брата. — И есть ещё кое-что, что ты должен знать. Кратко пересказав разговор с Чжихё, Юнги спрашивает брата: — Что ты об этом думаешь? Об Ифане? Брюнет в раздумье потирает подбородок. — На самом деле, я сейчас задумался и понял, что не могу сказать о Ву чего-то конкретного, кроме того, что он почти и не говорил ничего. С Кайе мы болтали, и, при других обстоятельствах, я даже думаю, что мы могли бы стать неплохими друзьями, но Ву… — принц пожимает плечами неопределённо. — Тогда мне казалось, что ему просто лень следить за разговором. Император хмыкает. — Наши мысли и впечатления о людях могут быть ошибочны, брат мой. Жаль, что мы не всегда об этом помним. *** Выйдя из здания Совета, братья неспешно проходят мимо тропы, ведущей в сад, как до ушей Юнги долетает собачий лай и звонкий детский смех. Обернувшись на Юнсу, блондин кивает на тропу, безмолвно спрашивая, пойдёт ли тот с ним, но принц отрицательно мотает головой, улыбаясь уголком губ. Хлопнув брата по плечу и сжав слегка пальцами, Юнги направляется в сад, ведомый оживлёнными звуками. Над небольшой полянкой, обсаженной кустами цветущей таволги, разносится смех Юнджи, маленьким вихрем бегающей за Чимином, который явно ей поддаётся, а как только ладошка принцессы бьёт его по руке, девчушка с неуменьшающейся прытью сама начинает убегать от юноши с громким восторженным визгом. Картину дополняет щенок, мечущийся между ними. Юнги наблюдает за ними, чувствуя, как тяжесть, неподъёмным грузом лежавшая на его сердце, становится легче, как на лице сама собой появляется улыбка, когда он смотрит на свою дочь и на танцора, что улыбается и смеётся вместе с девочкой. Адия и служанка, сидящие на подушках чуть в стороне, замечают его и порываются встать, но он кивает им не привлекать пока что к нему внимания. И всё же, долго он незамеченным не остаётся. — Папа! Юнджи несётся к нему, с разбегу прыгая в подставленные объятия. Щёчки девочки раскраснелись, косы растрепались, а маленькое сердечко бьётся быстро-быстро, пока Юнги прижимает её к себе, подняв на руки. — Вижу, ты познакомилась с моим гостем, принцесса. В глазах Юнджи загорается восторженный огонёк. — Да! Чимин теперь мой друг, папа! Он знает много игр, мы уже поиграли в «угадайку», а теперь играем в дракона и охотника! Юнги не может сдержать улыбки при виде столь счастливой дочери. Пак тем временем также подходит, дабы поприветствовать императора. — Господин Юнги. Танцор слегка запыхавшийся, с серебристо-серой чёлкой, падающей на глаза, с румянцем на щеках и весёлым блеском глаз. Он чуть склоняет голову в поклоне, а на губах его играет лёгкая улыбка. Юнги отвечает ему такой же улыбкой, но дочь отвлекает его внимание на себя, дёргая за рукав. — Папа, папа, поиграй с нами! — Девчушка умилительно приподнимает брови, её тёмно-синие глаза распахиваются шире, смотря с надеждой. Улыбка Чимина на её слова становится мягче, но в глазах появляется тень удивления. — Ох, госпожа Юнджи, не думаю, что… Но Мину вдруг нестерпимо хочется и впрямь удивить юношу. К тому же, это порадует дочь, и он убьёт двух зайцев всего одной стрелой. — Отчего же, поиграю. Только папа не знает правил. Юнги опускает дочь на землю и ему стоит усилий сдержать рвущуюся наружу улыбку, при виде чуть приподнявшихся бровей сероволосого. А Юнджи приходит от его согласия в неописуемый восторг. — Я буду драконом, и буду гоняться за вами! А потом, кого догоню, тот станет драконом. Юнги понятливо кивает, а девочка вдруг подпрыгивает на месте от возникшей в её голове идеи. — Я позову маму и Соён! Она стремительно убегает в сторону сидящих неподалёку женщин, тут же начиная тянуть их встать. — Она словно маленький ураган, — император оборачивается на Чимина, что улыбается, глядя на него. — Но я не ожидал, что вы согласитесь бегать по траве в догонялки. Юнги весело усмехается. — Я слишком слаб к её желаниям. К тому же, чопорность и важность я приберегаю только для своих министров, с близкими людьми я намного проще, чем ты думаешь. Чимин собирается что-то ответить на это, но Юнджи заново начинает игру и, старательно изображая рычание, бежит в их направлении, заставляя ринуться в разные стороны. Солнце окрашивает небо цветом охры, с мазками киновари ближе к краю горизонта. Лёгкий ветерок чуть остужает разгорячённую кожу, а кровь быстрее бежит по венам, подгоняемая весёлым азартом. Юнги чувствует себя живым, он словно воскрес, сбросил оковы грусти и печали, что тянули его с самого момента обличения Чжихё служанкой. Император не выбросил эти оковы, но аккуратно сложил в сундук, где хранил все самые тёмные моменты своей жизни. Ему горько от смерти Чжихё, но она искупила свой грех тем, что подарила ему несказанную радость иметь сына. Он всегда будет ей благодарен за Кёндже, так же, как он благодарен Адии и Лиён за своих дочерей. Видеть неугасимую радость на личике Юнджи для него лучшее утешение всех печалей. Тем временем, «драконами» успели побыть уже все по очереди; Адия догоняет дочь, и Юнджи с неутомимым энтузиазмом, резко развернувшись, бежит в сторону отца, явно наметив его своей целью. Юнги, спеша показать истовую вовлечённость в игру, резко разворачивается, намереваясь убежать, но вдруг со всей силы сталкивается с Чимином, которого вовсе не заметил рядом с собой. Чимин вскрикивает, от столкновения они оба теряют равновесие, и, по инерции обхватив друг друга, падают на траву. Император крепко прижимает к себе стройное тело танцора, ощущая хватку сильных пальцев на своих предплечьях. Падая, Чимин зажмурился, но почти сразу распахнул широко глаза, в которых плещется теперь беспокойство. Их взгляды пересекаются, и беспокойство из чужих глаз не пропадает, но появляется что-то ещё. Юнги кажется, что на мгновение время застыло, и он хотел бы продлить этот краткий миг, чувствуя через одежду, как вздымается учащённо чужая грудь и колотится сердце. Но Юнджи, а следом и Адия со служанкой, обеспокоенно подбегают к ним. — Папа, Чимин, вы ушиблись? — Господин, Вы в порядке? Женщины спрашивают взволнованно, а голос девочки звучит слегка испуганно. Почти что нехотя разжав объятия и отпустив Чимина, Юнги спешит уверить дочь, что с ним всё хорошо. Та переводит широко распахнутые глазки на Пака, и он тоже заверяет, что в порядке. Принцесса успокаивается, и вдруг хлопает раскрытой ладошкой по ноге танцора. — Теперь ты дракон! Но Адия подхватывает её на руки. — Ох, нет, на сегодня всё. Ты посмотри, слуги уже зажгли факелы, значит нужно купаться и спать. Юнджи начинает было канючить, надув губки, но Юнги, поднявшись, гладит её по голове. — Мама права. Время уже позднее. Но Соён принесёт тебе печенье с молоком, идёт? Девочка, задумавшись на мгновение, соглашается с такой альтернативой. Мин целует её в лоб, дарит тёплую улыбку Адии, и те со служанкой уходят к Жемчужному дворцу. На полянке, кутающейся постепенно в серовато-лиловый сумрак, остаются только они с Чимином. — Если ты не слишком устал, я бы хотел отужинать с тобой. Улыбка юноши чуть смущённая, но взгляд императора он встречает открыто. — Я был бы рад. К главному дворцу они идут неспешно и в уютной тишине. Возле покоев императора их встречает Хосок: Мин пристально смотрит тому в глаза, и Чон коротко кивает, без слов отвечая на безмолвный вопрос. Император зеркалит чужой жест, словно подытоживая и ставя точку, и просит хранителя покоев передать на кухню, чтобы подали ужин. Открыв дверь, Юнги пропускает Чимина, и после заходит сам. Танцор, оказавшись в покоях императора, осматривается со сдержанным любопытством. Мин видит, как взгляд сероволосого скользит по большой карте империи, висящей на стене, рабочему столу и креслу возле окна; невысокому трапезному столику и пуфикам; маленькому столику для умывания и серебряному кувшину на нём; камину, над которым висит меч в красивых кожаных ножнах, под которым на каминной полке стоят две искусно раскрашенных пузатых вазы, два тяжёлых позолоченных подсвечника и красивая шкатулка посередине; как быстро пробегается взгляд юноши по большой кровати, чуть задерживаясь на массивной резной ширме возле неё, а после возвращается к нему самому. — У Вас… довольно скромно для императора. Мин усмехается весело и спрашивает с толикой лукавства: — Ты бывал в покоях у многих правителей? Щёки Чимина мгновенно вспыхивают. — Я хотел сказать… я имел в виду, что… — Всё нормально, я понимаю, о чём ты, — Юнги улыбается уголком губ, и жестом руки предлагает расположиться на низких пуфиках. — Я люблю красивые вещи. И у меня их много. Но я не считаю нужным окружать себя ими настолько, что ступить среди них будет негде. Танцор кивает, румянец всё ещё украшает его скулы, и это выглядит…очаровательно, да. Юнги любуется им, думая о том, что Пак удивительным образом сочетает в себе непосредственность и почтительность, силу и нежность, простоту и скрытое благородство. В его глазах может искриться озорной блеск, а на щеках цвести смущение. Хосок сам приносит им поднос с едой и кувшином разбавленного вина. Император едва заметно выгибает вопросительно бровь, а в ответ видит, как дёргаются уголки губ Чона в сдерживаемой хитрой улыбке. Юнги стоит усилия не фыркнуть насмешливо, однако, он не считает эту маленькую инициативность хранителя покоев неуместной, но думает о том, что Хосок слишком много перенимает от Юнсу. За едой они с Чимином переговариваются о чём-то повседневном и малозначительном, вроде погоды, или того, что танцор делал днём, прежде чем столкнуться с принцессой в саду. Утолив голод, они ненадолго замолкают, потягивая вино из бокалов: сладкое, немного терпкое, но лёгкое. Пламя зажжённых свечей пляшет в серебристых волосах юноши, заставляя их поблескивать, словно настоящий металл. Но Чимин вдруг отставляет свой напиток, поднимая взгляд на императора и чуть покусывая губы. Юнги уже было хочет спросить, что же случилось, но сероволосый сам нарушает тишину. — Господин Юнги… Могу ли я задать вопрос? — Конечно. Император чуть хмурится, и так же ставит свой бокал на столешницу, показывая, что внимательно слушает. — Вы сказали, что любите красивые вещи, — юноша опускает взгляд на свои сцепленные в замок руки на коленях. — Я для Вас тоже красивая вещь? Голос его звучит тихо и осторожно, так что Юнги мгновение думает даже, что ему послышались не те слова, но во вновь поднятых на него серых глазах, блондин видит серьёзность и желание знать ответ. Хотя выражение лица Чимина говорит само за себя: он также и страшится этот ответ услышать. Мин непонимающе моргает. — Почему ты так решил? Чимин перестаёт смотреть в его глаза, взгляд его бегает по столу, предметам в комнате. — Простите мне мою дерзость, господин, но просто я привык, что ничего не достаётся просто так. Я жил всю жизнь весьма и весьма небогато, среди простого люда, а тут передо мной Вы — правитель империи. Мне приятно внимание, забота и общение с Вами, но где-то внутри, в моей голове меня отравляет мысль, что я не заслужил этого. В груди Юнги неприятно колет, словно иглой. Он чуть наклоняется, и берет руку танцора в свою, но так, чтобы тот, при желании, легко её высвободил. — Поверишь ли ты мне, если я скажу, что все мои действия по отношению к тебе совершенно бескорыстны? И Юнги не врёт ему, он также честен и с самим собой. Да, юноша понравился ему, но, даже испытывая симпатию, он лишь надеялся на взаимность. К тому же, в силу характера, Мин лишний раз хотел убедиться в своих мыслях и эмоциях, потому что столь сильных чувств, возникших резко, у него даже не было ни к кому: к Кихёну, Адии — симпатия, переросшая в привязанность, а возможно, даже привычку. Но мысль, что он влюблён в Чимина, его уже посещала, и принял он её на удивление, легко. Потому сейчас, услышав этот вопрос от юноши, ему стало необходимостью убедить его в своей искренности. — Я хочу верить Вам, потому как мои недавние слова неизменны: Вы нравитесь мне — и как человек, и как мужчина. Но в моей жизни были неприятные моменты, связанные с людьми, что по положению были выше меня, потому я… Он обрывает фразу, а Юнги всё же слегка сжимает чужую ладонь, проведя большим пальцем по тыльной стороне. — Ты не мой слуга, не мой наложник, ты не принадлежишь мне, ты свободен. И я уверен, что любовь живет только тогда, когда есть уважение друг к другу и свобода. Желание обладать другим как вещью — абсурд, — Чимин вскидывает на него взгляд широко распахнутых внимательных глаз, вглядываясь в его собственные, но не находя в них фальши. — Я рос принцем, а после стал императором, но я никогда и никому не приказывал любить себя, всегда давая выбор, потому что даже самый красивый цветок от чужой силы ломается и вянет. Я никогда не хотел, чтобы окружающие меня люди были увядшими цветами. Серые глаза Чимина влажно блестят в свете свечей, он чуть поджимает губы, переворачивает ладонь и переплетает пальцы с пальцами Мина. Не отпуская чужой руки, блондин подсаживается чуть ближе, но не касаясь, а лишь внимательно смотря в чужое лицо. — У тебя всегда был и будет выбор, ты можешь оттолкнуть меня, а я всего лишь смиренно буду надеяться, что ты этого не сделаешь. Юнги протягивает свободную руку, раскрывая объятие, и Пак, помедлив, придвигается к нему, прислоняя голову к его плечу. Мин легко прижимает его к себе, утыкаясь носом в серые мягкие волосы, вдыхая запах, пахнущий луговыми травами, нагретыми на полуденном летнем солнце: сладковато-горький, терпкий и пряный. Чимин чуть отстраняется через несколько мгновений, поднимая голову и вглядываясь в глаза императора, а Юнги, не отводя взгляда, словно заблудившийся путник теряется в сером тумане глаз танцора. Их ладони всё ещё переплетены, а второй рукой блондин заправляет серебристую прядь за ухо, оглаживая кончиками пальцев щёку. Ресницы Чимина вздрагивают, и он сам тянется к нему, Юнги подаётся навстречу, на середине пути встречаясь губами с чужими. Юнги прикасается к пухлым губам мягко и ласково, прихватывая своими, чуть проходясь языком, и Чимин отвечает ему со всей нежностью, и поцелуй их весь сладкий, плавный и чуткий. Он не горит между ними негасимым огнём, но обволакивает приятной тёплой водой, в которой они растворяются. Оторвавшись друг от друга, они не отстраняются, всё ещё дыша одним воздухом, обдавая горячим дыханием влажные губы и ловя взгляд, в котором плещется океан эмоций, не бушующий, но волнующийся под порывами их чувств. Порывы эти подобны ветру, что ещё не стали шквалом, но флюгер уже указывает его направление, и оба знают, что если они позволят, их унесёт неистовый смерч. С губ Чимина срывается слегка судорожный вдох, когда он резко вновь приникает к губам Юнги. Тот обхватывает рукой его плечи, прижимая к себе ближе, а танцор обнимает его за шею, невесомо дотрагиваясь кончиками пальцев до горячей кожи, посылая стайку мурашек вниз по спине. Чимин приоткрывает губы, и император принимает приглашение, углубляя поцелуй, пробуя на вкус, смакуя, как нектар. Чимин издаёт тихий стон, сминая в пальцах во́рот одеяния Юнги, а Мин зарывается пальцами в серебристые волосы, слегка перебирая их. Император ощущает грудью, как быстро бьётся чужое сердце, и как собственная кровь начинает стучать в висках. Он отрывается от губ Чимина, влажно блестящих и припухших ещё сильнее, смотрит в глаза, искрящиеся внутренним светом, и думает о том, что его переполняет до краёв то самое восхищение, которое Чимин увидел в его взгляде ещё на празднике. Восхищение, волнение, вожделение. Никогда и ни к кому император не испытывал даже чего-то похожего. И это отчасти пугает, но и вызывает восторг и трепет. Юнги оглаживает плечи Чимина, всё ещё прижимая к себе, легко проводит кончиком носа вдоль скулы, оставляя мягкий поцелуй на виске. — Ты удивительный, — шепчет Мин на чужое ухо, посылая мурашки, отстраняясь лишь затем, чтобы оставить поцелуй на щеке. — Я бы хотел иметь власть над временем, чтобы остановить этот миг. Юнги разглядывает лицо Чимина, тот открывает прикрытые глаза, в уголках губ его появляется улыбка, когда их взгляды пересекаются. — Он всегда останется в нашей памяти. Юнги кладёт ладонь на его щёку, не отрывая взгляда от глаз напротив. — Ты можешь уйти сейчас к себе, а можешь остаться. Можешь остаться для разговора, можешь остаться для ласки. Как ты решишь — так и будет. Чимин отводит взгляд, словно нуждаясь прислушаться к себе. Юнги видит, что желание остаться растекается в нём тёплыми волнами, но, всё же, вновь подняв на него глаза, Чимин слегка прикусывает губы. — Я пойду к себе. Я… — он облизывается, подбирая слова. — Боюсь стать слишком жадным. Юнги кивает. — Боги не любят жадных, потому что сами полны ею. Да и мёд пьют из чаш, а не из кувшинов. У нас ещё две четверти луны впереди. Чимин улыбается мягко, подаваясь ближе и выдыхая в самые губы: — Маленькая вечность. Едва прикоснувшись к губам, танцор отстраняется, разрывая объятия и размыкая переплетённые ладони. Поднявшись, он легко склоняет голову и покидает покои императора. Юнги глубоко вдыхает и выдыхает, скидывает накидку, рубаху и падает на кровать. Он смотрит в потолок над собой, а на губах всё ещё ощущает вкус губ Чимина. Засыпает он с мыслью, что тоже боится быть жадным.