Golden Dragon Internal Flight

Утром Юнги заглядывает в покои, отведённые для сына и его воспитательниц. Наын как раз кормит своего ребёнка, пока с Кёндже занимается её мать. Женщины приветствуют императора, и Миён передаёт принца на руки отцу. Юнги осторожно прижимает его к себе, ласково поглаживая щёчки. — Всё ли вас устраивает? Если что-то нужно — только скажите. Миён улыбается, качая головой. — Всё в порядке, господин. Наын поднимает на него голову, кивая. — На новом месте поначалу было непривычно, но всё хорошо. Принц хорошо кушает, и уже привык к нашим голосам, отзывается. Такой хорошенький! Юнги улыбается шире, вглядываясь в светло-карие глазки Кёндже, что забавно морщится, пуская слюни на его рубаху. Над Чонкором сгущаются тени, но ради этого крохи на своих руках Юнги готов украсть негасимый огонь из мастерских Хвануна, лишь бы жизнь его сына не коснулась мрака. Император проводит в покоях некоторое время. Принц засыпает у него на руках, пока он переговаривается с женщинами, а когда Юнги опускает его в колыбель, даже не просыпается, лишь недовольно сморщив носик. *** Император заходит в комнату, которую маг и его жена выбрали своей лабораторией, и застаёт там Наиву, переливающую в небольшой пузырёк светло-коричневую жидкость. — Снадобье, что Вы просили, как раз готово, господин, — она поднимает на Мина свои тёмно-карие глаза, и протягивает пузырёк с зельем. — На кувшин нужно три-четыре капли. Если его выпить, то появляется желание рассказать свои секреты, быть откровенным с собеседником. Идеально, чтобы ненавязчиво узнать что-то большее, чем Вам бы рассказали. Юнги вертит в пальцах пузырёк. Ставни закрыты и в помещении полумрак, разгоняемый светом лишь нескольких свечей, жидкость в пузырьке ловит их свет и переливается, словно расплавленный топаз. — Как долго действует эффект? — Зависит от человека, но не меньше пары часов. Юнги довольно благодарит и уходит, а подходя к своему кабинету, видит дожидающегося его Хосока. — Ким Шин привёл ин-шаньцев, как ты просил. Император кивает. — Скажи им пройти в кабинет. Сам пойди на кухню и принеси нам чай, но перед тем, как подать, — Юнги протягивает Чону пузырёк со снадобьем. — Добавь в чайник три капли. Забрав пузырёк, Чон немедля уходит, а через несколько мгновений в кабинет императора входит Токкэби и двое высоких брюнетов. Двое стражников остаются возле дверей, когда Глава Тайной службы прикрывает их за собой. Юнги кивает ему и переводит внимание на чужестранцев. Примерно одного с ним роста, один более мускулистый, с пухлыми щеками и короткими чёрными волосами, второй более жилистый, с острыми скулами и волосы его чуть длиннее, собранные в короткий хвост. Оба в чёрных запыленных одеждах, однако, по виду довольно дорогих: чёрная рубаха пухлощёкого расшита орнаментом, а кожа безрукавки второго кажется мягкой и искусно выделанной. На лицах и открытых руках обоих, как и говорил Токкэби, уже едва заметные шрамы. Встречая взгляд императора, они оба кланяются в почтительном поклоне, император в ответ чуть склоняет голову в вежливом приветствии, садясь за стол, и, приглашающим движением руки, предлагая гостям присесть на стулья напротив. Токкэби остаётся стоять возле двери молчаливой тенью. — Nagat zarem, я приветствую вас. Вчера мне доложили, что двое из Ин-Шаня просят позволения стать подданными Чонкора. Но в виду того, что последнее время между нашими странами напряжённые отношения, я пожелал лично увидеть вас и услышать вашу просьбу из первых уст. — Мы понимаем это, господин император, и готовы повторить свою просьбу, так как только от Вашего решения зависит её исполнение, — юноша с острыми скулами вновь склоняет голову. — Моё имя Чангюн из рода Им, клана Шаня. Моя семья живёт в лесу Иньше, недалеко от замка короля Чжана, но я и Чжухон были вынуждены покинуть родные края. — Мне сказали, что вы оба перевёртыши? Чангюн кивает. — Я волколак, а Чжухон — лис. — А в чём же отличие перевёртыша от волколака? Я полагал это одно и то же. — Перевёртыши чаще одиночки, или же живут обычными небольшими семьями. Волколаки живут кланом, стаей. В стае мы можем мысленно общаться, даже будучи в человеческом облике. Перевёртыши так не могут. Юнги хмыкает. Дверь открывается, впуская Хосока. Он ставит поднос на стол, разливая чай из пузатого чайника в четыре чашки, и, переглянувшись с Ким Шином, уходит. В воздухе начинает приятно пахнуть жасмином. Император думает о том, что у него не было возможности предупредить Токкэби о чае, но хранитель покоев предусмотрел это: Ким Шин ненавидит жасминовый чай, потому даже без молчаливого намёка не стал бы притрагиваться к нему. Юнги берёт свою чашку, поднося к губам, но лишь едва смачивая их жидкостью. Юноши следуют примеру императора, беря чашки в руки и отпивая ароматный напиток. — Что ж, — Мин внимательно следит за реакцией своих гостей, но те никак не показывают, что ощутили в чае что-то постороннее. — Мы слегка отошли от темы. Я знаю, что вы повторяли свой рассказ дважды, но я бы хотел, чтобы вы поведали его и в третий раз. Юноши переглядываются, и Чжухон коротко кивает, отставляя полупустую чашку назад на поднос. — Начать, наверное, стоит с того, что на самом деле я родился в Чонкоре, совсем на границе с Ин-Шанем, в небольшом селении. Когда я был ребёнком, на нас напали, и в суматохе и страхе, я долго бежал через лес, пока не упал, совсем обессилев. Когда же очнулся, оказалось, что я пересёк границу, и был уже далеко во владениях волколаков. Но, несмотря на то, что я лис, меня пожалели, приняли, дали кров и воспитали, как часть стаи. Семья Чангюна стала моей новой семьёй. Я старался ни в чём не уступать и быть равным своим новым братьям и сёстрам. И я был на хорошем счету, вожак Шань был ко мне благосклонен, но… — юноша глубоко вдыхает и выдыхает, облизывая губы. Чангюн не сводит с него глаз, словно безмолвно поддерживая. — Я нарушил единственное условие, которое мне было поставлено. В комнате повисает тишина на мгновение. Юноши переглядываются, и младший кивает. Император переводит взгляд с одного на другого. Ему любопытно, а ещё он вспоминает, как Токкэби упоминал, что о проступке лиса парни не говорили до этого. Догадка мелькает где-то в мыслях, но Чжухон заговаривает вновь. — Пока я был в стае, мне было запрещено создавать пару. Лисы и волки не могут быть вместе. Но я нарушил своё слово. — Мы просили разрешения покинуть стаю, но вожак Шань предпочёл изгнать Чжухона. С позором и поруганием, — взгляд Чангюна мрачнеет. — Его должны были гнать, как на охоте, но я вступился за него и ушёл вместе с ним. Я ослушался вожака, отрёкся от стаи, потому мне тоже нет пути назад. — Потому мы вышли к Вашим дозорным, в надежде, что нам разрешат обрести новый дом, или позволят пройти дальше в поиске места, которое нас приютило бы. Мы примем любое Ваше решение. Юнги молчит несколько мгновений, обдумывая услышанное. Если они и впрямь изгнанники, то теперь они не на стороне Ин-Шаня. Но пока и не на стороне Чонкора, хотя для Чжухона он был когда-то домом. Будет вполне великодушно с его стороны позволить лису вновь стать подданным империи. — Хорошо. Вы оба, думаю, знаете, что над нашими странами нависла угроза неминуемой войны. Если бы вы стали подданными империи, встали бы вы на её защиту против своего бывшего дома? Юноши переглядываются вновь. Юнги ловит себя на мысли, что ему интересно, если волколаки общаются мысленно внутри стаи, а лис был частью её — могут ли они также безмолвно переговариваться или это умение передаётся лишь по крови? Моргнув, он отгоняет эти неуместные сейчас мысли. Чжухон склоняет голову в поклоне. — Мы отреклись от стаи, а стая от нас, и она была нашим единственным домом. Волколаки не принимают участия в битвах королей Чжанов, а против его людей мы выйти готовы. Императора такой ответ вполне устраивает. — В таком случае, вы можете остаться в Чонкоре. Первое время я бы хотел, чтобы вы жили поблизости. На окраине города есть таверна «Пьяный медведь», хозяина зовут Леранд, он сдаст вам комнату. Если Ин-Шань не выступит до холодов, вы будете вольны найти себе дом по душе. Облегчение, едва отразившееся на лицах юношей, сменяется волнением. — Господин император, — Чжухон чуть хмурится и взгляд его выдаёт тревожность. — Ин-Шань уже собрал войско. Король Исин ждёт лишь свою ведьму. Чангюн подтверждает эти слова кивком. — Счёт идёт на дни. *** Когда ин-шаньцы и Токкэби уходят, Мин некоторое время сидит в своём кабинете один. Разумеется, он не рассчитывал, что северяне будут ждать холодов, или что подготовка растянется на месяцы. Но всё же лелеял надежду, что в запасе есть пара недель. Если же у них остались считанные дни, то Намджун может не успеть вернуться, и всё было зря. Император закрывает на мгновение глаза, сжимая пальцами переносицу. Нет, он не может позволить себе упасть духом. Никому не ведомо знать, что предрешено. Он может лишь сделать всё зависящее от его власти, подготовиться встретить врага с достоинством и дать отпор всеми имеющимися силами. *** В сопровождении двух стражников император въезжает на территорию гарнизона. Спешившись, он замечает, как к нему спешным шагом приближается Минсок. — Господин император, — военный министр приветствует его поклоном. — Мы не ожидали видеть Вас здесь. Юнги хмыкает. — Весьма зря. В свой гарнизон я могу приехать в любое время. Ким вновь слегка склоняет голову. — Разумеется, господин. До слуха Юнги долетает звон стали, и он идёт на этот звук, желая воочию увидеть тренировку своих бойцов. В имперский гарнизон входят сто десять воинов, а также военный министр, как его главнокомандующий. Сейчас на площадке перед казармами бьются друг против друга около тридцати воинов: один из пары облачён в лёгкие кожаные доспехи, наручи и поножи, второй же в полной экипировке из тонких, но прочных стальных пластин. Двигаются, однако, все с одинаковой скоростью и проворностью. Под палящим солнцем с бойцов стекают капли пота, и пыль стоит в воздухе. Они, конечно, замечают императора, но продолжают бой, так как приказания остановить тренировку не было. — Есть ли здесь новобранцы? — Да, двое, — Минсок кивком головы указывает на юношей. — Третья пара в стали и пятая пара в кожаных доспехах. Юнги присматривается к ним и замечает всё же лёгкие отличия от более опытных бойцов. Оба новичка осторожничают, больше обороняясь, чем нападая. Хотя, техника уже выглядит вполне неплохо. Всё ещё смотря на воинов, он обращается к Минсоку. — Я прибыл переговорить с тобой. — Мы можем сделать это в моём кабинете. Когда они оказываются в нужном помещении, император не медлит со словами. — Пошли гонцов в провинции, объяви о сборе войска. На рассвете люди должны быть готовы выступить к столице. Каждый, кто способен держать оружие, должен отдать долг империи и встать на защиту своей страны. Минсок с готовностью кивает, но уточняет: — Каждый, считая женщин? Юнги в удивлении вздёргивает бровь. — Ты сомневаешься в том, что женщина может дать отпор в бою мужчине? Так смею напомнить, что кузина моего деда занимала твой пост долгие годы, и мало кто в империи мог противостоять её мечу. Женщины, сведущие в боевом искусстве, непременно должны занять своё место в рядах армии. Ким склоняет голову, принимая приказ императора. — Обеспечьте оружием тех, кто не имеет своего. Также скоординируй свои действия с верховным магом, под началом которого будут наши колдуны. В виду отсутствия Намджуна, все вопросы решай с Чонквоном и Сокджином. Если будет что-то крайне важное, естественно докладывай мне или Юнсу. *** Вернувшись во дворец, Юнги встречается с магом, у которого застаёт и брата. К тем шестнадцати колдунам, с которыми он встречался в таверне, прибавилось это число дважды, и сейчас, по словам Юнсу и Фера, магов Чонкора, готовых выступить против северян, было пятьдесят два. Около половины от противников. — На самом деле, больше половины, — Фер стоит, опершись ладонями на спинку стула. — У страха глаза велики, и потому, все говорили о сотне магов Ин-Шаня, однако ж, их не больше семидесяти. Юнги прищуривается. — Откуда знаешь? Но отвечает ему Юнсу, слегка ухмыляясь. — Дэшунь. Старик явно слукавил, когда прикрылся своим возрастом, лишь бы не стать верховным. В Ин-Шане он связался со своим племянником. Сам племянник не обладает магией, а вот его сын — да. Он не горел желанием рисковать своей жизнью ради интересов короля, но его, можно сказать, заставили, потому, из чувства праведного гнева, он и поделился с родственником тем, что знал сам. Ардет кивает. — Магов семьдесят, волколаки останутся верны своему праву не вступать в войну, а Гун Ли уже со дня на день должна вернуться с драконом. По крайней мере, на то надеется советник Ву. Император слегка задумывается. — Ты упомянул, что родственника Дэшуня заставили вступить в отряд магов. У нас же все пришли добровольно. Их взгляды с братом пересекаются и брюнет кивает. — Я тоже уповаю на то, что это сыграет свою роль. *** Когда Юнги подходит к главному дворцу, по ступеням спускается Чимин. Оказавшись лицом к лицу с императором, танцор мягко улыбается, приветствуя его. — Господин Юнги. Мин протягивает руку, беря чужую ладонь и прикасаясь губами к тыльной стороне. Улыбка Чимина становится чуть шире, скулы едва-едва розовеют, а в глазах появляется блеск. Юнги опускает ладонь, но не отпускает, слегка проводя большим пальцем по чужим костяшкам, и смотря в серые туманы глаз напротив. — Отобедаешь со мной? Мягкая улыбка на пухлых губах становится вдруг слегка игривой. — Я уже обедал, но никогда не откажусь от чашки чая в Вашей компании. Юнги усмехается весело. Неожиданная игривость юноши отзывается теплом у него в груди, а воспоминания о вчерашнем вечере сладко растекаются в солнечном сплетении. Император перехватывает ладонь юноши, слегка сжимая пальцы, и начиная подниматься по ступеням, с которых тот только что сошёл. — Надеюсь, я не нарушил твои планы. Чимин качает головой. — Вовсе нет. Я всего лишь хотел пройтись по саду, но это, разумеется, может подождать. Когда они располагаются в покоях за низким столиком, служанка приносит еду и чай. — Чем ты занимался сегодня? Юнги отпивает немного воды, прежде чем приступить к птице и овощам. Чимин неторопливо наливает себе чашку фруктового чая. — Я вновь встретил принцессу в саду. Она танцевала на лужайке, я её похвалил, и она попросила меня научить её какому-нибудь танцу. Так мы и провели всё утро. Мин улыбается. — Юнджи действительно хорошо танцует. Этим она пошла в мать. — Но Вы тоже хороши в танце. Юнги усмехается. — Ты не видел этого, чтобы утверждать. — Отчего же, — Чимин слегка приподнимает брови. — На празднике мы были чуть в отдалении до своего выступления, но всё же я видел, как Вы танцевали с королевой Ван-Мараана. Вы прекрасно танцуете. Император хмыкает. — Что ж, сойдёмся на том, что я умею танцевать, но не люблю это делать. — Вам нравится смотреть. — Мне нравится смотреть. Их взгляды пересекаются. Улыбка в уголках губ Чимина всё ещё хранит игривость. Их прерывает стук в дверь. — Господин Юнги, Чимин, — Хосок улыбается, глядя на танцора. — У меня хорошие новости для тебя: я был в городе и видел твоих друзей, они вернулись раньше. Остановились там же, где и в прошлый раз. Поклонившись, Хосок уходит. Юнги смотрит на сероволосого. Лицо Чимина выражает смесь эмоций: удивление, радость, замешательство, какую-то нерешительность и словно оттенок грусти. Он переводит свой взгляд на императора и сталкивается с чужим взором, направленным на него. Его губы открываются, словно он хочет что-то сказать, но не произносит ничего. Юнги мягко улыбается ему, хотя в глубине души его колет игла печали. — Слова, которые я сказал тебе в этих покоях, неизменны: ты свободен от моей воли и можешь поступать, как сочтёшь нужным. Чимин выглядит растерянным. — Вероятно, они вернулись так скоро из-за слухов о надвигающейся…войне… Юнги глубоко вдыхает и выдыхает. Он хочет быть честным и откровенным сейчас, потому что, может быть, это их последний разговор. — Это не слухи. Ин-Шань уже собрал армию и ждёт лишь свою верховную ведьму. Утром Чонкор также начнёт собирать воинов. Война на нашем пороге, Чимин, и потому хорошо даже, что твои друзья вернулись раньше. Так вы сможете вернуться домой, не опасаясь за свои жизни. Глаза Чимина широко распахнуты и ресницы чуть подрагивают. Он кусает губы, после отводя взгляд. Юнги сглатывает, словно проглатывая одни слова, чтобы сказать другие. — Не в моей власти удерживать тебя, и не в моём праве просить тебя остаться. Я просто благодарен богам за возможность встретить однажды тебя. Вот и всё. Танцор закрывает глаза, поджимая губы. Через мгновение, вновь открыв глаза, он смотрит на императора и на губах его появляется улыбка. Она одновременно радостная и печальная. — Я тоже бесконечно благодарен богам за возможность узнать Вас. Юнги возвращает ему улыбку в ответ, они смотрят друг другу в глаза несколько мгновений. Улыбка Чимина медленно тает на его лице, и выражение его становится задумчивым, печальным и немного потерянным. Он коротко покусывает свою нижнюю губу, словно раздумывая над чем-то. — Мне… мне нужно собрать вещи. Император кивает, поднимаясь. Чимин тоже встаёт следом. — Конечно. Если хочешь, Хосок проводит тебя. Чимин же отрицательно качает головой. — Нет, я… я справлюсь сам. Между ними расстояние в шаг и молчание. Чимин нарушает второе, негромко говоря. — Я просто хочу сказать спасибо. За всё. Развернувшись, он идёт к двери, и уже берётся за ручку, чтобы открыть, как Юнги, стремительно подойдя, ловит его за руку, притягивая к себе. Чимин, словно только и ожидая этого, подаётся навстречу, прильнув всем телом. Их губы встречаются, а объятия такие крепкие, словно они хотят врасти друг в друга. Поцелуй выходит торопливым, жадным и отчаянным. Юнги прижимает Чимина к себе, сгребая в ладонях тонкую ткань рубашки на чужих лопатках, а танцор обвивает руками его шею. Блондин нежно сминает чужие губы, лаская языком чужой рот, впитывая грудью быстрое сердцебиение напротив. Поцелуй заканчивается так же резко, как и начался, Чимин отстраняется, и, не даря больше ни одного взгляда, спешно выходит из покоев. На губах императора всё ещё чужой вкус, а сердце непривычно сжимается в грудной клетке, но он должен так поступить. Он должен его отпустить. *** На Чонкор опускаются дымчато-серые сумерки, когда император идёт в купальни. Весь остаток дня он занимает себя и свои мысли бумагами и отчётами. Чонгук как раз отчитался о собранном урожае, Сокджин передал доклад Минсока о том, что гонцы покинули гарнизон, а Чонквон ещё раз проверил количество оружия для вооружения людей. Они почти полностью готовы. К завтрашнему вечеру воины должны быть у ворот Гурё. Не будет хватать только Намджуна. *** Вечер накрывает дворец и окрестности. Слуги зажигают факелы, пламя которых колышет западный ветер, приносящий прохладу и едва уловимый запах хвои со стороны леса. Император, стоя в своих покоях у окна с раскрытыми ставнями, вглядывается в сапфирово-синее, темнеющее небо. Ночь подбирается медленной поступью, двор постепенно пустеет и затихает. Юнги отходит от окна, облачается неспешно в ночные одеяния и тушит бо́льшую часть свечей, оставляя лишь парочку по бокам кровати разгонять ночную темноту. Он не чувствует сонливости, догадываясь, что бессонница вновь станет на сегодня его ночной спутницей. Он подходит к столу, бездумно проводя по столешнице кончиками пальцев, в тишине дворца его слух улавливает торопливые шаги по коридору. Это не шаги брата и не шаги хранителя покоев, но кроме них в такой поздний час его никто не может больше посетить. Шаги останавливаются резко, замирая прямо напротив дверей в покои императора, но проходит секунда, вторая, а стука так и не раздаётся. Мин моргает, прищурившись, внутри него в неверящей догадке вздрагивает промелькнувшая мысль, и, не дав ей завладеть им, он в пару широких шагов пересекает расстояние и распахивает дверь. Чимин, стоя в шаге от двери и рассматривая свои сандалии, вздрагивает от неожиданности и резко вскидывает голову, встречаясь с императором взглядом. В полумраке коридора тёмно-серые глаза блестят волнением и решимостью. — Ты не ушёл? Получается скорее вопросительно, потому что Юнги не до конца верит, что юноша и впрямь стоит перед ним, но Чимин качает коротко головой. — Ушёл. Они встретили меня радостно и тепло, и я был рад видеть их, но словно… какое-то чувство мешало мне наполниться радостью до конца, — сделав шаг, он сокращает расстояние между ними, не отводя глаз от взгляда императора. — Я слишком долго искал, сам не понимая, что ищу: дом, человека или самого себя. Из-за чрезмерного искания я не успевал находить, боялся довериться, поверить и остановиться. Но я понял, что буду сожалеть всю жизнь, если хотя бы не попробую. Юнги глубоко вдыхает и медленно выдыхает. Он не отводит взгляд от чужих глаз, видя в них затаённую надежду и его сердце взволнованно вздрагивает. — Любой выбор порождает возможность сожаления. Жизнь без сожаления — это не жизнь. Сожалеешь не о том, чего не сделал, а о том, что мог бы сделать. — Вы говорили, что я свободен от Вашей воли. Свобода — это смелость выбирать: выбирать жизнь, выбирать смерть, а может и вовсе не выбирать, — Чимин сглатывает взволнованно и облизывает губы. — Но позвольте мне выбрать Вас. Юнги не отвечает, лишь притягивает юношу к себе ещё ближе, отступает вглубь покоев и закрывает дверь. Чимин вглядывается в его глаза, они дышат одним воздухом, стоя столь близко, соприкасаясь грудной клеткой, и Юнги чувствует быстрый стук чужого сердца. Он мягко кладёт свою ладонь на чужую щеку, слегка проведя по ней большим пальцем, видя, как вздрагивают чужие ресницы, и выдыхает тихим шепотом на приоткрытые пухлые губы. — Позволь мне выбрать тебя в ответ. Чимин прикрывает глаза ровно в тот момент, когда Юнги касается его губ своими. Они словно не целовались до этого момента, потому что словно только сейчас по-настоящему открываются друг другу, и искренность слов перетекает в искренность объятий, искренность сердцебиения одного на двоих, искренность растекающегося по телам тепла. Они отрываются друг от друга только тогда, когда уже не хватает воздуха, когда сбивается дыхание, а внутри распаляется горячая волна. Губы Чимина влажно блестят в тусклом свете двух свечей, а глаза искрятся яркой эмоцией, чувствами и желанием. Юнги переполнен всем этим тоже, но желанием не только обладать, но и отдать всего себя самого, полностью, без остатка, вложить своё сердце в чужие руки, надеясь, что его не раздавят. Он снова коротко целует губы Чимина, щеку, под челюстью, прижимается губами к вене на шее, чувствуя быстрый пульс. Он проводит по коже носом, вдыхая запах сладковато-горьких луговых трав: чистый, простой, яркий, свежий и острый. Чимин пахнет летом, ветром и бескрайней степью. — Моё сердце выбрало тебя раньше, чем мой разум осознал это. Я готов был тебя отпустить, но теперь, если ты останешься сейчас, а после решишь, что сделал это зря… мне придётся вырвать кусок из сердца, потому что ты врастёшь в него. Чимин, поглаживая кончиками пальцев его шею сзади, задевает ленту на волосах, и те рассыпаются светлой волной по плечам. Он вплетает в них свои тонкие пальцы, перебирая, позволяя молчанию кутать их одеялом, но всё же шепчет. — Если Вы будете землёй, то я буду деревом, и не покину Вас, если только меня не срубят. Юнги кладёт ладони на чужие щёки, заглядывая в глаза. — Я не допущу этого. Они одновременно подаются друг к другу, Юнги накрывает чужие губы, сминая чуть сильнее, а Чимин прижимается ближе, прильнув всем собой. Мин запускает руки под чужую тонкую рубаху, оглаживая гладкую тёплую кожу, и Чимин вздыхает, раскрывая губы шире, позволяя углубить поцелуй. Их омывает жаркими волнами, не обжигающими, не опаляющими, но приятно горячими. Юнги ладонями поднимается выше, задирая одежду до лопаток, и Чимин, на мгновение разорвав поцелуй, позволяет снять её и сам тоже снимает с Юнги рубаху. Император отступает к кровати, и Пак следует за ним, ладонями оглаживая предплечья, зарываясь в длинные волосы, откидывая голову назад, в удовольствии прикрывая глаза, когда Юнги мокрыми жаркими поцелуями покрывает его шею и ключицы. Не глядя, Юнги стаскивает покрывало на пол, укладывая на постель Чимина и опускаясь следом, нависая над ним. Грудь юноши часто вздымается, а на скулах цветёт нежный румянец. Чимин тянется к нему, и Юнги не медлит ни секунды, подаваясь навстречу. Он оглаживает руками чужое тело под собой, несильно сжимая пальцы, ласково спускается поцелуями на грудь и живот, к тазовым косточкам, невесомо прикасаясь к ним губами, и слыша, как Чимин резко выдыхает. Отстранившись, он смотрит в лицо Чимина и сталкивается с чужим взглядом, с пеленой возбуждения, тлеющей на дне тёмных зрачков. Не разрывая взгляда, император ведёт ладонями по стройным ногам, неторопливо снимая с каждой сандалии, откидывая их на пол, поднимаясь обратно к кромке штанов, поддевая её и стягивая вниз. Чимин приподнимает бёдра, помогая снять с себя эту последнюю одежду. Он нагой, возбуждённый и прекрасный. Его бронзовая, обласканная солнцем, кожа контрастирует с молочно-белой кожей императора. Юнги подхватывает его ногу и ведёт дорожку поцелуев от щиколотки вверх, и кожа под его губами покрывается мурашками, он прикусывает её, и рваные вздохи танцора звучат для него сладкой песней. Он разводит мягкие сильные бёдра в стороны, устраиваясь между ними, проводя губами по чужой плоти, срывая с губ Чимина первый короткий и тихий стон. Юнги — умелый любовник, он может не только брать, но и отдавать, и юноше под собой он хочет подарить всю ласку и нежность, на какую способен. Он проводит языком по длине и берёт в рот, а ладони Чимина комкают в пальцах простыни, пока руки императора оглаживают его бёдра. От негромких стонов танцора жар скапливается внизу живота, и когда тот уже приближается к грани, император отстраняется. Спешно сбрасывает с себя штаны, накрывает собой, прижимаясь к разгоряченному телу и глубоко целует, дотягиваясь и беря с тумбочки флакон с душистым маслом. Он не спешит, он нежный и чуткий, Чимин глубоко и часто дышит, не отрывая от него взгляда потемневших, словно грозовое небо, глаз, и выгибается, когда Юнги входит, медленно, постепенно, но до конца, и с пухлых искусанных губ его срывается длинный и неожиданно низкий стон. Он обнимает Юнги ногами, руками, прижимается всем собой, не оставляя между ними пространства, и тела их сливаются в одно, и движутся, как одно, дышат как одно и друг другом. Стоны Чимина становятся громче и звонче, Юнги сжимает его талию до белых отметок, выцеловывая, вылизывая и покусывая шею, ключицы и грудь, что вздымается часто, и сердце в которой стучит бешено быстро. Когда Чимина накрывает наслаждение, он выгибается, зажмурившись, и кончает, пачкая семенем живот. Юнги рычит несдержанно, догоняя его через мгновения, изливаясь на взмокшие простыни. Тишину покоев разрывает их громкое частое дыхание, и в дрожащем свете свечей они льнут друг к другу, не успев отдышаться, но не в силах надышаться друг другом. Чимин перекатывает их, наваливаясь сверху, целуя уголок губ, скулу, висок. Где-то далеко за открытыми ставнями окна ворчаще звучит раскат грома. Юнги улыбается, смотря в серые глаза Чимина, убирая кончиками пальцев влажную и оттого графитово-серую чёлку, и негромко произносит вспомнившиеся строки. — «Раскаты грома вдалеке едва слышны. Всё небо в тучах. О, если б дождь пролился! Он здесь тебя удержит.» Губы Чимина трогает улыбка, а в глазах мелькает что-то такое, что заставляет сердце императора сладко вздрогнуть. Чуть громче шёпота Чимин вторит ему. — «Раскаты грома вдалеке едва слышны, Но, даже если дождю не быть, Останусь, коль ты велишь остаться.» И Юнги замирает на мгновение, вглядываясь в лицо танцора, а после кладя ладонь на чужую щеку. — Не велю, но прошу: останься. Останься и зови меня по имени, потому что я не был и не буду тебе господином, но признаю тебя равным себе. Ты нашёл место, которое можешь назвать домом. Чимин глубоко вздыхает, прижимаясь к его лбу своим. *** Солнечные лучи едва окрашивают небо розоватым восходом, когда императора будит короткий, быстрый, громкий и настойчивый стук в дверь покоев. Не подождав ответа, Хосок стремительно заходит, лишь на секунду застывая, видя в объятиях Юнги сероволосого танцора, что также сонно жмурится, просыпаясь, потревоженный шумом, но выражение лица Чона снимает с императора сонливость в мгновение ока. Приподнимаясь, он встречает встревоженный и серьёзный взгляд хранителя покоев. — Гун Ли вернулась в Ин-Шань. Она нашла дракона. Армия северян выступает.