шум кошачьих шагов

Они сбегают из города после первой дождливой недели. В воздухе пахнет сыростью, мокрой листвой и надвигающейся грозой. Санкт-Петербург не принимает их после всего произошедшего, потому что город — это в первую очередь люди, а они не простят Сергею Разумовскому ни того, что он сделал, ни того, что не сделал. Сережа глубже зарывается носом в вязаный шарф и прячет руки в карманы, пока на сидении водителя Олег увеличивает мощность печки. Им никак не удается привыкнуть к тому, что они чужие в месте, которое привыкли считать домом. Город давит на них. Воспоминания как океанские волны набегают на песок их нынешней жизни во время приливов и медленно отступают назад, никогда не исчезая полностью. Олег до сих пор обходит стороной переулок, в котором однажды избил напарника Грома. О самом Громе ничего не слышно, и, может быть, оно к лучшему. Они сбегают к природе, оставляя суету и смог позади, и за чертой города даже дышится свободнее, но Сережа все равно жалуется по инерции, а также из чувства долга. Он не признается вслух, что устал от вечной маскировки, необходимости следить за каждым шагом и словом, от чувства вины за совершенное и тоски по прошлому. Он не говорит о том, что по ночам в собственных кошмарах падает на колени, извиняясь перед Олегом снова и снова за произошедшее в Венеции. (Во сне лицо Олега, непроницаемое и равнодушное, превращается в оскал Грома, когда тот бросается на Сережу с зажатым в руке осколком. В этот раз Игорь не останавливается и резким движением опускает острие до конца. Сережа облегченно выдыхает, когда умирает, и проваливается в темноту. В ту ночь ему больше ничего не снится.) Жизнь потихоньку возвращается в мирное русло. Они говорят друг с другом, потому что это не работает иначе. Вливаются в размеренный спокойный быт. Снимают квартиру на окраине, подальше от толпы и любопытных глаз, медленно, но верно обживаются в ней. Они не избегают друг друга, потому что не хотят повторять прошлых ошибок, и восстанавливают хрупкое подобие мира. У Сережи ушли годы, чтобы перестать вздрагивать от одного упоминания Венеции или Сибири. (Он все еще виновато опускает глаза и сам весь съеживается словно хочет стать меньше, спрятаться от правды, когда Олег потирает старые шрамы и морщится от фантомной боли в правом плече.) Машина съезжает с трассы и останавливается чуть вдали от воды, в тени деревьев. Сережа, разгоряченный от включенной на максимум печки в салоне, нахохлившись, вываливается на свежий воздух и сразу же начинает еле заметно трястись от холода. Олег вылезает следом за ним, немного задерживаясь, чтобы взять сумки и закрыть двери. Он набрасывает клетчатый плед Сереже на плечи, проходя мимо, и тот благодарно шмыгает носом, укутываясь плотнее, а потом ускоряет шаг, чтобы не отстать. Пока они идут по осеннему лесу, Сережа крутит головой во все стороны, заинтересованно разглядывая место, в которое их привез Олег. Здесь спокойно и красиво, совсем не похоже на столичные парки, а самое главное совершенно безлюдно. Сережа незаметно выдыхает, расслабляется и опускает напряженные плечи. Старая привычка всегда быть начеку не исчезает, но ослабевает с годами, и ему хочется верить, что это хороший знак. Олег уходит далеко вперед, так что когда растрепанный и ворчащий Сережа наконец настигает его, то видит, что они находятся у самой кромки воды, и она ласково лижет каменистый берег, наползая на скалы и мох. Единодушным решением они приходят к выводу, что стоит сначала развести костер, согреться и устроить пикник, а уже потом любоваться видами, иначе такими темпами можно замерзнуть насмерть. «Не худшая смерть,» — думает Сережа с кривой усмешкой, а потом осекается. Они не в Венеции больше и даже не в Сибири. Никаких смертей и дурных вестей. Птица больше не скалится в отражении зеркал среди белого дня, и Сережу слегка отпускает. (Он справляется с этим хаотично и все же иногда срывается, потому что жил с Птицей слишком долго, и пустота после исчезновения не затянулась до сих пор. Иногда ему становится хуже, иногда — лучше, но это уже другая история. Олег крепко держит его в объятиях каждый чертов раз, и ничего, кроме них, не имеет значения.) Пока Сережа зависает в своих мыслях, Олег заканчивает раскладывать еду на пледе и разжигает костер. Пламя ярко вспыхивает на открытом воздухе, но ничего пугающего в нем нет. Сережа тихо присаживается с краю и вытягивает руки вперед, сбоку от огня, согревая кончики пальцев. Коричневый клетчатый плед медленно и бесшумно соскальзывает с его плеч, но он словно не замечает усилившегося ветра. Олег тихо подходит сзади, досадливо качает головой и поднимает с травы плед, а после садится рядом, прижимаясь к чужому боку, и накидывает ткань уже на них обоих. Сережа ластится к живому теплу и постепенно отогревается, но не отводит взгляда от догорающего неба. Сегодня восхитительный закат: алое солнце оставляет за собой нежный розовый шлейф, подсвечивая перисто-слоистые облака мягким персиковым цветом и разрезая наступающие сумерки оранжевыми лучами. Сережа, впечатленный и затаивший дыхание, не может оторвать взгляд от великолепного зрелища. Олег, пристально и не скрываясь, даже не поворачивая головы, смотрит только на него одного. Последние солнечные лучи путаются и прячутся в рыжих волосах. Они короче, чем раньше, но все такие же мягкие наощупь. Олег знает это наверняка, потому что пропускает их через пальцы каждую ночь, когда Сережа закрывает глаза и доверчиво льнет к нему, тычась под руку. Они обретают свой дом друг в друге, и буря обходит их стороной. Когда приходит время собираться назад, солнце уже давно закатилось за горизонт и единственный свет, который пляшет на ближайших камнях, исходит от костра. Они сидят в полутьме, соприкасаясь плечами и бедрами до тех пор, пока Сережа не поворачивает голову, пряча лицо в изгибе шеи Олега. У него замерзший нос, короткие волосы щекочут подбородок, но Олег не отстраняется, а только двигается ближе, осторожно обхватывая Сережу обеими руками и заключая в объятия, утыкается в макушку и замирает. Чужие волосы пахнут дымом от костра, лунным светом, морским прибоем и свободой. Все это меркнет, потому что волосы Сережи пахнут тем самым родным запахом из детства, когда они засыпали в точно такой же позе на исходе дня в детдоме. Иногда Олегу кажется, что ничего не изменилось: они вдвоем против всего мира и всегда будут. (В остальное время ему не кажется, и этот запах ведет его домой, потому что дом — там, где твое сердце, а сердце Олега всегда принадлежало только одному человеку. Сережа мог разбить это сердце хоть тысячу раз, оно все равно было только его. Олег жалел о многом в своей жизни, но об этом — о своей любви — не жалел ни разу. В конце концов мы не выбираем тех, кому преподносим свое сердце на серебряном блюде, но даже если бы это было так, Олег бы выбирал сережу. снова и снова. Они находят друг друга — и больше ничего не имеет значения.) Кошмары не могут дотянуться до них в кругу света от костра и в кольце объятий. Прошлому больше не остается здесь места, как и боли, они лечат раны друг друга любовью и идут дальше, потому что где-то в будущем их ждет целая совместная счастливая жизнь. В конце концов они же из серебра-золота, что с ними станется.