Hustlers

Юнги вырос, так и не научившись улыбаться. Он знал все тонкости улыбки, знал ее причины и все подобное, но никогда не понимал, когда ему следует улыбаться, потому что таких моментов никогда не существовало. Его история была немного избитой и трагичной, но Мин уже давно перестал обращать на нее внимание. До сих пор. До того момента, пока Чимин не высказался и не встал перед ним, что было впервые с момента их встречи. Это было после шести месяцев статической тишины. Теперь Юнги стоял в коридоре рядом со складом наедине со своими мыслями, когда дверь за Паком захлопнулась и тени снова легли на кафельный пол. Проще говоря, Мин вырос в неблагополучном районе. Это было то место, где разговаривали чаще всего кулаками, где слова терялись по пути в уши, оглушенные визгом шин и громкими криками. Количество выигранных уличных боев было местной валютой. Шрамы, оставленные противниками, были ценностью человека в цифрах. Юнги познакомился с драками и насилием жизни на улицах раньше, чем кто-либо другой. Это был не чей-то выбор, а только его собственный. Он предпочел быть на улице, погрузиться в кулачные бои, научиться бить и получать удары, избивать и быть избитым, убивать и, ну, не быть убитым. Все это происходило в его жизни с раннего возраста. Парень делал эти вещи для того, чтобы каждый день убегать из дома на более долгое время. Он выбрал меньшее зло. Юнги с трех лет наблюдал, как отец избивал мать. С шести молча принимал удары рук и ног. Он покрывал синяки более новыми и собирал их, словно они были каким-то трофеями из выигранных и проигранных боев. Вскоре его кожа начала твердеть, создавая невидимый панцирь. Его терпимость к боли начала ужесточаться, а движения стали резче, удары — сильнее. Насилие — это все, что он знал, все, что с ним делали, и все, что парень сам делал в свою очередь. Неудивительно, что это стало единственным решением, которое Юнги принял и использовал, чтобы справиться с чем-либо. Поэтому он дрался… и убивал. Мин убивал так много раз без намерений убить, потому что увлекся, а потом через некоторое время это уже не было случайностью. Он не испытывал ни восторга, ни отвращения. На самом деле ему не нравилось убивать людей, точнее видеть их трагичный конец, но именно преследование было чем-то особенным. В конце концов, Юнги получал небывалое удовольствие от «охоты» с самого детства. Даже после того, как отпала необходимость бороться за выживание, парень не отказался от своих укоренившихся привычек. Однако он никогда не использовал это в качестве оправдания. Мин не был идиотом. Знал, что это дерьмовый образ жизни. Он знал, что у него вспыльчивый характер с еще более коротким запалом, а его проблемы с гневом выходили далеко за рамки обычного уровня дерзости и импульсивности. Юнги знал, что был дерьмовым человеком, делающим дерьмовые вещи. Ему просто было несколько поебать, чтобы заботиться об этом и пытаться измениться. Он перестал заботиться о том, чтобы быть порядочным, респектабельным человеком с того дня, когда его отец ударил мать в живот настолько сильно, что она кашляла кровью. В тот же день парень потерял своего нерожденного младшего брата. Свое первое убийство он совершил в возрасте пятнадцати лет. Юнги поклялся выбраться из собственного дома и из этого крошечного, грязного, варварского городка, когда ему было семнадцать, когда очнулся от вызванного яростью оцепенения и увидел, как его пальцы сжимали шею отца. Он уехал в тот же день, как окончил среднюю школу, и добрался до Сеула, пока за спиной был рюкзак с вещами и мелочь в кармане. Его родители спали, когда парень ушел, не попрощавшись, но мать, должно быть, знала, что он задумал, поскольку упаковала небольшой ланч, технически больше похожий на небольшой перекус, ибо это было все, что они могли себе позволить, и оставила его на кухонном столе для него. Юнги прикончил маленький сверток с едой в поезде и пожалел, что не сохранил немного на потом, когда вышел на станции и впервые увидел большой, раскинувшийся город. Мин стал членом банды в ту же ночь, как намеренно, так и по стечению обстоятельств, после того, как столкнулся с парнем, которого встретил на улице своего города, и как они устроили привычную спонтанную драку вместо приветствия, его пригласили присоединиться. Уличные банды и законы в Сеуле не сильно отличались. Просто все было гораздо масштабнее. На карту было поставлено гораздо больше. И противников было гораздо больше. Годы шли, а Юнги продолжал драться бездумно, преодолевая поражения и распад банд за бандами, к которым присоединялся, стараясь каждый раз забираться на вершину и быть тем, кто останется, чтобы увидеть рассвет над вершинами небоскребов. В конце концов, это было все, на что парень был способен. Постоянные драки. Парни, которых он называл «приятелями», или «друзьями», или «дружищами», или «товарищами», приходили и уходили, либо умирая на его глазах, либо же уходя из подполья раньше него, либо отворачивались от него. Юнги привык к этому. Наконец Мин набрался храбрости и позвонил матери, но ему ответил отец. Он тут же отключился от звонка, но не раньше, чем услышал нечто другое в голосе старшего. Нечто сломанное. Юнги узнал, что мать умерла за месяц до его звонка. Он не слышал, из-за чего ее не стало, и не хотел знать. После этого Мин потерял счет времени, сделав себе имя в подпольном мире, устраивая драки без разбора то здесь, то там, абсолютно везде, просто потому что ему было скучно, или потому что парень был немного раздражен чем-то в тот день, или чтобы снять накопившейся стресс. Юнги начал играть в азартные игры из-за желания заработать, видя, как из-за него банды, к которым присоединялся, начинали ненужные войны друг против друга и стычки, а число тех криминальных организаций, где он мог бы числится, уменьшалось. А еще ему просто хотелось побольше денег. Они нужны были не обязательно для комфорта, поскольку без него Мин мог бы и обойтись. Все дело в том, что ему больше не хотелось беспокоиться о собственных расходах. Юнги взял карты и свои навыки игры в покер и начал учиться пользоваться хитрыми раскладами в казино, разбросанных по всему городу. И вот одной ночью он случайно встретил Ким Намджуна. Юнги, наконец, вырубил парня, с которым дрался, и отшатнулся назад, будучи уставшим и шатающимся, только чтобы обнаружить себя окруженным членами какой-то банды, которую ему удалось разозлить в прошлом. Его схватили за руки, пока он был не в состоянии освободиться из-за подавляющей усталости и численности присутствующих. Мин думал, что это был конец для него. Учитывая все обстоятельства, он не был слишком расстроен или напуган, но был немного раздражен тем, что в конце концов его поймали таким неумелым образом. По крайней мере, так ему показалось, прежде чем град пуль пронзил головы каждого из его противников. Намджун представился вежливо, естественно и адекватно, перешагивая через трупы, как будто не он только что застрелил шесть человек за четыре секунды. Юнги сразу же проникся к нему симпатией. Ему с трудом верилось, что Ким — наследник печально известной, всемогущей мафии Бантан, с которой никто, абсолютно никто, даже такие безрассудные, агрессивные люди как Мин, не дрался. Намджун повел его в самое шикарное казино в городе, где его встретили, как королевскую особу, и попросил Юнги присоединиться к нему, стать его подчиненным. Сначала старший был настроен скептически, но когда он потерпел полное, сокрушительное поражение в одной партии покера, Мин решил посвятить свою преданность Киму и Бантан и с того дня называл его «босс», даже до того, как Джун занял должность полноправного босса. Юнги стал исполнителем, одним из первых в высшем элитном кругу, окружавшем Намджуна, после Хосока, который присоединился незадолго до него. Парень даже не знал, откуда взялось его прозвище в казино. Дилер. Он понимал иронию, но не понимал, как нечто столь забывчивое и незначительное, как никогда не тасовать и не раздавать, стало частью его личности. Чимин часто дразнил его по этому поводу. Мин встретил Пака гораздо позже после того, как присоединился и полностью освоился в мафии. Прошли дни бесцельного блуждания по улицам с кулаками, жаждущими крови. Теперь все было упорядочено и под контролем. Юнги все еще дрался, конечно, это была его главная задача, но все было по приказу Намджуна. Сокджин присоединился вскоре после него, став исполнителем исключительно благодаря своим идеальным навыкам игры в покер. Примерно за три месяца до того, как Тэхен стал Джокером, Юнги впервые заметил Чимина в казино. Было в нем что-то такое, что сразу же привлекло внимание старшего, который до сих пор не знал, что именно. Вербовка будущих членов тоже была частью его работы, поэтому он подошел к нему с этой мыслью. Однако после всего лишь одного разговора Мин передумал. Чимин был таким удивительным, освежающе милым и невинным, таким непохожим на все, что он знал, что было окрашено в черный или темно-красный. Его яркая улыбка осветила весь мир Юнги за долю секунды, и старший улыбнулся естественно, по-настоящему впервые в своей жизни, когда впервые услышал смех Пака. Мину хотелось спросить, что такой милый, солнечный парень делает в казино, но затем увидел, как Чимин играет в игру и уничтожает всех партия за партией в Красную Пятерку с милой улыбкой и крошечной, почти непроницаемой тенью удовлетворения, мелькнувшей в его глазах, которая исчезла в следующую секунду. Старшего притягивало к нему все больше. У Юнги и раньше были интрижки и необычные парни и девушки, которых он держал рядом с собой, но у него никогда не было нормальных отношений в прошлом, потому что не видел в них смысла. Он не знал, что заставило его предложить Чимину стать его парнем всего через месяц после их встречи. Может быть, все дело было в прищуре чужих глаз, когда младший рассказывал Мину о новом трюке в картах, который он провернул в тот день, или то, как Пак подпрыгнул на месте, когда их руки случайно соприкоснулись. Однако Юнги подумал про себя, что на этот раз жизнь подала ему хорошую, чудесную и идеальную пару, когда Чимин покраснел и застенчиво улыбнулся в тот момент, как старший пригласил его на свидание. — Это заняло у тебя много времени. Пак что-то пробормотал и осторожно потянулся, чтобы сжать пальцы вокруг руки Мина. Юнги не мог поверить, что ему позволили сделать что-то подобное. Ему, тому человеку, который возмущался без причины и плевал на все, что могла предложить ему жизнь, потому что эти предложения были соскоблены с крышек мусорных баков. Но потом он понял, что жизнь еще не закончила с ним. Сначала Юнги действительно старался нежно относиться к Чимину, но было так трудно отделить любовь от непрекращающегося гнева в его голове. В конце концов, именно с этим парень и вырос. Его отец якобы любил его и мать, но бил их, когда они говорили неправильные вещи. Друзья вроде бы любили его как брата, как товарища, но приветствия сменялись ударом по плечу, «увидимся позже» с грубым толчком, а споры выигрывались, когда другого вырубали. Юнги не был идиотом, знал, что его отец был жестоким. Он знал, что идет по его стопам, когда впервые начал замечать вспышки тревоги, а иногда и уколы страха в глазах Чимина, и начал терять счет синякам на чужой коже. Мин знал, что то, как он обращался с ним, было не совсем правильно, но Пак никогда не говорил ни слова об этом. Младший всегда оставался с этой прекрасной яркой улыбкой, поэтому Юнги не думал прилагать слишком много усилий, чтобы измениться. Он сразу же вернулся к своим жестоким привычкам и склонностям, отчего улыбка Чимина начала тускнеть, но его потребность в присутствии, прикосновении и внимании Мина заметно росла, превращаясь из чистой, невинной любви прошлого во что-то больное и отчаянное. Однажды ночью Чимин буквально поймал его с поличным: кровь капала с его пальцев, когда Юнги стоял над парнем, которого только что убил. Ужас в широких, испуганных глазах младшего было тем зрелищем, которое Мин, вероятно, никогда не сможет забыть. В тот вечер Пак присоединился к Бантан и с тех пор старший не улыбался ему по-настоящему. Как только Чимин стал частью почерневшего мира Юнги, он потерял ту яркую невинность, которая впервые привлекла Мина, который испытывал горечь из-за того, что отнял у него это. Он был озлоблен, поэтому вымещал это на младшем, отталкивая его все дальше и дальше от своего первоначального характера собственными руками. Потом это просто вошло в привычку. Намджун занимался своими делами, а все остальные слишком боялись говорить об этом. Чимин никогда не ругался на него, даже когда кричал и рыдал от боли, умоляя Юнги отпустить его хотя бы на ночь. Так что в тот вечер, когда исполнители пригласили Чонгука сыграть в ту игру, чтобы тот проиграл девять миллионов, когда Чон обвинил Мина в использовании тела Пака в качестве боксерской груши, это был первый раз, когда кто-то когда-либо говорил вслух о том, что он абьюзит младшего. Юнги не знал, что это с ним сделало, но, увидев боковым зрением, как лицо Пака побледнело, напоминая простыню, что-то пронзило его грудь. Он нахмурился и, как обычно, насмешливо ухмыльнулся, разговаривая с Тэхеном в коридоре, но, уходя, заметил, что собственные пальцы дрожали. После этого парень не разговаривал с Чимином в течение шести месяцев. Каждый раз, проходя мимо него, Юнги замечал крошечное, едва заметное инстинктивное вздрагивание, от которого его сердце разрывалось еще сильнее. Он сделал это с младшим. Мин был тем, кто украл у Пака свет. Он не мог этого вынести и все время вел себя так, словно был выше ситуации и контролировал ее, но это было не более чем прикрытием. Юнги был слаб и не мог вынести этого. Он попросил Намджуна послать его выполнять работу для Бантан по всему городу, чтобы старший мог как можно больше избегать близости с Чимином. Мин не мог видеть его лицо и то, как чужая яркая улыбка, вспыхнув в сознание, была размыта синяками, вдавленными в челюсть и уголки губ Пака. И сейчас Намджун вызвал его обратно, потому что контракт Чонгука подошел к концу. Это раздражало Юнги до бесконечности. Как бы Джун ни подчеркивал, что Гук был таким же, как и любой из парней, с которыми они проделывали это дерьмо, несмотря на отношения с его отцом, как бы Намджун ни напоминал Тэхену, любой мог сказать, что Чонгук был особым случаем. Сокджину он нравился, босс был им впечатлен, Хосок… ну, Хосок был беспристрастен, но в любом случае, Чимин был его лучшим другом, Тэхен был влюблен в него… и Юнги ненавидел. Что-то в нем просто скрежетало шестеренками, как ничто другое. Возможно, тот факт, что Гук был кем-то близким для Чимина, немного повлиял на его отношение к нему. Возможно. Помимо Чонгука и удаления почки, Юнги впервые увидел Пака за несколько месяцев. Младший выглядел ужасно. Он едва взглянул на Мина за все время, пока они были в той комнате, и полностью отвел глаза, когда Юнги наступил на руку Гука. Это было больно. Парень знал, что он не имел на это права, но ему хотелось, чтобы Чимин посмотрел на него, может быть, хотя бы один раз. Пак не говорил все это время, но внезапно позвал его по имени, когда он язвительно насмехался над Тэхеном, заставляя все его мысли резко замереть одним словом. Голос Чимина был низким, но сильнее, чем Юнги когда-либо слышал раньше. Мин уставился на него в шоке, но младший даже не смотрел на него, вместо этого обращаясь к Тэхену. После того, как они вышли в коридор, чтобы Тэ поговорил с Чонгуком, Намджун, Сокджин и Хосок вернулись внутрь, но Чимин остановил его. — Ты не понимаешь, потому что никогда бы не сделал подобного ради меня, да? Слова причиняли боль. Сейчас они звучали в голове Юнги, эхом отдаваясь в пустом коридоре и отражаясь от стен. Слезы, которые пропитали его рубашку, пока он крепко держал Чимина, обжигали кожу. Но больше всего ему было больно в тот момент, когда он стоял один и размышлял, потому что понимал, что это не может быть изменено. Его проблемы с гневом не были той проблемой, которую можно было решить за одну ночь. Скорее всего, от них уже никогда не избавиться. Это было то, что составляло его как личность. Гнев был топливом, которое поддерживало его. Так было и будет всегда. Даже если Чимин вернется к нему, Юнги знал, что синяки могут только уменьшиться в своем количестве, но не исчезнут полностью. Он не хотел, чтобы Пак возвращался. Мин больше не хотел причинять ему боль. Юнги поднял руку к лицу, внезапно осознав, что плачет.

***

Прошло более трех месяцев с момента, как Чонгук присоединился к Бантан. Ему позволили в течении первого месяца отдохнуть и восстановиться в больнице, где Сокджин работал, где его живот был зашит должным образом, а рука была каким-то образом собрана по кусочкам и крепко удерживалась на месте толстыми и жесткими бинтами. Младший встал на ноги тогда, когда врачи дали ему добро, и спросил Намджуна о том, что он должен сделать, чтобы доказать свою ценность и преданность. Ким, казалось, был удивлен его внезапной инициативой и мотивацией, но ничего не сказал об этом и попросил сделать что-нибудь простое. К примеру, допросить члена конкурирующей банды, которого они держали в плену, чтобы получить информацию о местоположении их базы. Юнги был тем, кто неохотно проводил его в комнату, служившей тюремной камерой, скрытой в глубине огромного здания, окутанной тенью и воняющей потом, кровью и страхом. Мин вручил ему пистолет и велел быть настолько изобретательным и безжалостным, насколько ему захочется. Он неохотно передавал ему пистолет, как будто предпочел бы сам держать его и выстрелить Чону пару раз в висок. Это было немного забавно. Рука Чонгука все еще была покалечена и, казалось, что в ближайшее время не вернется в нормальное состояние, поэтому ему пришлось использовать свою неуклюжую левую руку, чтобы выстрелить из пистолета, чего он никогда раньше не делал. Однако ему велели быть с пленником таким безжалостным, каким парень хотел быть, поэтому Чон выстрелил бедолаге в ногу и засунул палец в пулевое ранение, ковыряясь ногтем в разорванной плоти. Ему нужно было задать свои вопросы только один раз. Чонгук ничего не почувствовал, что, вероятно, было плохим знаком. Когда он вышел из комнаты менее чем через пять минут после того, как пошел в нее, с кровью, капающей с пальцев, и едва заметной дымкой, поднимающейся из дула пистолета, все исполнители казались довольно потрясенными. Намджун пришел в себя первым, он казался гордым и впечатленным, а Тэхен только смотрел на младшего, пока в его затененных глазах не было ничего, кроме страха и ужаса. Это был первый раз, когда Чон допрашивал кого-то. Чонгук жил в здании казино в одной из многочисленных комнат на верхних этажах. Он довольно быстро познакомился с другими членами Бантан. Было немного забавно, проходя мимо тех, кто преследовал и бил его раньше, видеть страх, вспыхивающий в их глазах, когда они пригибали головы и пробегали мимо в надежде, что парень их не заметит или не вспомнит. Однако он видел и помнил. Жизнь в BigHit означала, к сожалению, что ему придется видеться и проводить время с другими исполнителями гораздо чаще, чем хотелось бы. Но, видя, что его рука все еще была покалечена, что означало отсутствие возможности играть в карты, а у него не было никакого другого способа заработать деньги, это был единственный доступный для него вариант. Если только он не хотел снова жить с Тэхеном, что было самой идиотской шуткой. Чонгук почти не разговаривал с Тэ за те три месяца, что провел в мафии. Это не означало, что они мало виделись, нет, Намджун, этот больной ублюдок, сказал Киму, чтобы тот брал младшего с собой на задания и позволял ему наблюдать и знакомиться с их обычаями. Чон всегда был с ним. И поскольку Гук нуждался в обучении, а также в опыте стрельбы и тому подобном, Тэхен всегда вертелся вокруг него, к тому же младшему нужно было держать свою левую руку неподвижно, пока он практиковался с пистолетом. Чонгук всегда поворачивал голову, чтобы молча, безучастно посмотреть на Тэ всякий раз, когда тот стоял рядом с ним, и старший замирал и напрягался, пока он либо пренебрежительно не отводил взгляд и немедленно не сосредотачивался на текущей задаче, либо наклонялся, чтобы поцеловать его в шею, прежде чем отвернуться и вести себя так, как будто ничего не произошло. Ким всегда немного стопорился со своими словами или движениями всякий раз, когда Чон целовал его без какой-либо цели. Гук проделывал это пару раз перед другими членами Бантан, у которых глаза чуть не вылезли из орбит. Он сделал это перед Хосоком и Сокджином, вызвав недоуменные, любопытные взгляды, которыми они обменялись и, как знал младший, означали что-то вроде «я думал, он ненавидит его?» или «что с ними происходит? Они снова вместе?». Чонгук и сам не знал ответа на эти вопросы. В первые два месяца он ни на что не знал ответа. Парень просто ничего не чувствовал. Ни когда смотрел, как пытают и убивают людей, ни когда возвращался домой с кровью на одежде, ни когда Тэхен разговаривал с ним и осторожно прикасался, обычно чтобы вложить пистолет в его руку. Потом стало немного лучше. После того, как он позволил своему разуму блуждать в оцепенении в течение двух месяцев, парень мило поболтал с Юнги, что, вероятно, было спусковым крючком, который вернул его ненависть и негодование с полной силой, и младший снова начал видеть в цвете. Кровь стала горячей и липкой на его пальцах. От мягкого голоса Тэхена у него снова болело в груди, а от сладкого запаха, когда тот стоял рядом, Чону хотелось бросить все и прижать старшего к полу. Впрочем, он по-прежнему почти не разговаривал с ним. Даже после того, как почти поправился, за исключением руки, и начал возвращаться с ним в квартиру Тэ ночью или подниматься наверх в здание казино, если они не могли ждать так долго. Секс был немного затруднен из-за одной функционирующей руки, поэтому Чонгук обычно сажал Кима себе на колени, растягивал его, завязывал глаза и заставлял делать всю работу. Повязка на глазах была чем-то вроде небольшим потаканием слабостям младшего. Он ненавидел, что не контролирует ситуацию, но это было неизбежно с его травмой, поэтому контролировал то, что мог, и забирал зрение Тэ в эти моменты. Его рука начала медленно и постепенно заживать, и к концу третьего месяца ему разрешили снять повязки. Несмотря на то, что кости снова срослись, а нервы вернули ощущение в пальцы, уродливая, раздробленная рана, похожая на шрам, все еще находилась на тыльной стороне ладони. Это не было похоже на то, что может когда-нибудь полностью исчезнуть. Кожа вокруг стала грубой и больше похожей на искусственную, отчего Чон поклялся однажды убить Мин Юнги. У него все еще были призрачные и острые боли, которые время от времени пронзали его ладонь, и его пальцы дрожали, когда он должен был согнуть их, но они медленно и постепенно возвращались в норму. Чонгук узнал о подпольном Сеуле, как о текущем, и узнал о существовании Джэгук, печально известной мощной, внушающей страх мафии, уступающей только Бантан, да и не слишком намного. Излишне говорить, что Джэгук был самой большой противоборствующей силой Бантан и самым большим их врагом. Бантан, естественно, был обеспокоен их присутствием рядом с собой, а неизбежная война грозила разразиться между двумя мафиями в ближайшем обозримом будущем. Босс Джэгук исчез на некоторое время и нынешним исполняющим его обязанностей был заместитель, который был так же молод, как и исполнители Бантан. Именно Тэхен рассказал ему, кем был этот заместитель.

Flashback

— Я был немного отвлечен, переступая через лужи крови, когда Намджун говорил об этом, поэтому я забыл тебя спросить. — внезапно заговорил Чонгук, прижимаясь открытом ртом к шее Тэ, резко кусая того за линию челюсти. Старший вздрогнул и заскулил, подняв голову вверх, чтобы попытаться поймать губы Чона, когда он легко, дразняще провел ими по гладкой, теплой коже. Гук схватил его за шею и прижал обратно, не моргнув глазом, удерживая Тэ неподвижно, пока сам поднял бровь и ожидал чужого ответа. Тэхен поперхнулся и судорожно сглотнул, а в уголках его глаз выступили слезы. — Ч-Что? — Заместитель Джэгук. Нынешний действующий босс. Кто он? — Чонгук отпустил чужую шею и прижался губами к слегка покрасневшей коже. Тэхен снова сглотнул и помедлил, прежде чем ответить тихим, настороженным голосом. — … Джину. — прошептал Ким, отчего Гук замер, приподнявшись и уставившись на старшего в полном шоке и недоверии. Джину? Как… Его друг Джину? Когда он ничего не сказал в течении нескольких секунд, будучи с пустым умом и сухим языком, обдумывая слова и пытаясь принять все мысли и откровение, Тэхен покорно улыбнулся. — Теперь ты понимаешь, почему мне не нравилось, что ты был с ним? Я боялся, что он заставит тебя присоединиться к Джэгук и ты станешь моим врагом.

End of flashback

Чону потребовалось два дня, чтобы как следует это обдумать. Однако он стал думать, как только смирился с правдой. Парень думал об этом целую неделю, прежде чем решил встретиться с Джину.

***

Чонгук медленно поднялся, опустил ноги на пол и закрыл глаза, немного посидев в тишине, чтобы перевести дыхание. Он услышал, как Тэхен шевелится и ворочается в мягком шуршании простыней, и оглянул на него. Тэ свернулся калачиком на боку, пока гладкая кожа его спины была обращена к Чону. Гук смотрел на тени, скользящие по изгибу чужих лопаток и впадинкам позвоночника, когда плечо старшего поднималось и опускалось от учащенного, изнуренного дыхания. — Ты плачешь. — пробормотал младший, наблюдая, как напряглись мышцы Тэхена, и как его тело застыло на месте в долю секунды напряжения из-за его слов. Затем Ким выдохнул заметно для Чонгука, когда его мышцы расслабились, и даже лежа он, казалось, каким-то образом был сражен. — Это так заметно? — тихо произнес Тэхен, и Чон заговорил не сразу, будучи впечатленным твердостью спокойного голоса старшего, но не пропустил едва заметную дрожь, пробежавшую по всему чужому позвоночнику. — Почему ты всегда плачешь после того, как мы потрахаемся? — просто спросил Гук, пока Тэ снова напрягся, очевидно, не понимая, что тот это заметил. Но, конечно, младший видел все. — Я… Ну, потому что мне больно. — выдохнул Тэхен, смеясь немного беззаботно, без юмора, его голос чуть дрогнул. Несколько мгновений Чонгук молча наблюдал за ним, смотря, как он сильнее сворачивается калачиком, сжимая пальцами простынь и протягивая ее к своему телу. Голова Чона была в основном пуста, его усталый, неотзывчивый разум отделился и плыл за туманным экраном. Чем дольше он смотрел на слабое, дрожащее тело Кима, тем больше думал о том, что тот плачет, хотя не видел и не слышал этого. — Больно? Твое тело болит? Прости, я всегда слишком груб, да? — тихо пробормотал Чонгук, поворачиваясь и перемещаясь, чтобы сесть ближе, протягивая руку и прижимая палец к одному из выступающих позвонков Тэхена. Младший провел кончиком пальца по его спине легко и нежно. Крошечная дрожь проследовала за его движением, но вместо того, чтобы отстраниться, Тэхен немного откинулся назад, прижимаясь к небольшому, мимолетному прикосновению. Чонгук провел пальцами по теплой чужой коже вплоть до острой тазовой кости, остановившись, прежде чем надавить ногтем на недавно образовавшийся синяк в момент жестокости, потому что ему хотелось этого. Тэ вздрогнул, но не пожаловался, вздохнув немного неуверенно, когда Чон снова смягчил прикосновение и провел пальцем по косточке, вырисовывая маленькие круги. — Это… Это не мое тело болит. Ну, оно тоже, но я могу это стерпеть. Я могу справиться со всем, что получаю от тебя, пока ты даешь мне что-то. — тихо ответил Тэхен, его болезненно искренний тон, казалось, ласкал сам воздух. Застойный разум Чонгука почти остановился, сосредоточившись только на очень опасном увлечении, исходящем от каждого слова старшего. К горлу подступило какое-то жгучее чувство, но парень не понимал, почему оно появилось. Эти слова заставили его грудь сжаться настолько сильно, что стало больно дышать, хотя младший и не был уверен в причине этого. Было действительно больно. — Не твое тело? — прошептал Чонгук, прижимая ладонь к коже Кима и проводя рукой вниз по изгибу его тонкой талии, поднимаясь вверх по невероятно теплой груди и останавливаясь на левой стороне, чувствуя, как ровные удары чужого сердца начали ускоряться. Он сжал пальцы, впечатывая их в грудь Тэхена достаточно сильно, чтобы оставить еще один набор синяков, украшая идеальную и красивую кожу его меткой. Старший вздрогнул и тихо ахнул, но не пошевелился. Чонгук придвинулся ближе и лег так, что оказался прижатым к теплой спине Тэхена, уткнувшись носом в изгиб его шеи. Он медленно вдохнул сладкий, опьяняющий запах, закрыв глаза, чтобы попытаться попробовать на вкус этот аромат, прежде чем выдохнуть. Тэ рефлекторно отшатнулся, когда дыхание младшего пронеслось вниз по шее и груди, но Чон словно последовал за воздухом и прижался лицом к шее Кима, произнося слова в его мягкую кожу. Застойный разум Чонгука почти остановился, сосредоточившись только на опасном увлечении, исходящем от каждого слова Тэхена. — Тогда… это твое сердце болит? — Я… Я… — задыхаясь, произнес Ким, дергаясь от дискомфорта, но все равно инстинктивно подняв голову, предоставляя Гуку лучший обзор, когда тот мягко, медленно, но настойчиво прижался губами к подбородку старшего. Чон ослабил поцелуй в тот момент, как Тэхен издал едва слышимый вздох, и вырисовывал пальцами легкие круги по свежим распускающимся пятнам синего и фиолетового цвета. Чонгуку был необходимо хотя бы какой-то самоконтроль. В противном случае каждый дюйм прекрасной кожи Тэ скоро будет окрашен в цвет желаний младшего. Гук провел носом по подбородку Кима и по мягкой коже его лица, позволяя губам остановиться прямо на ухе. — Скажи мне, Тэхен. — Чон выдохнул эти слова в ушко старшего, его глаза слегка приоткрылись, когда дыхание Кима сбилось в тот момент, как он произнес его имя. Гук позволил своей руке ползти выше, медленно проводя пальцами по чужому горлу, подбородку, задержавшись на мгновение у губ, прежде чем двинуть выше, чтобы слегка вытереть дорожки слез, намочившие щеки парня. Тэхен даже не дернулся, когда Чонгук легонько коснулся его закрытых век, смахивая образовавшиеся слезы осторожным движением большого пальца. — Скажи мне, почему ты плачешь. Скажи, что у тебя болит. — Это… Это чувство приходит позже. После того, как… ты… кончаешь, заканчиваешь с моим телом на ночь и… когда ты лежишь рядом со мной, и я могу буквально задохнуться в пустой тишине и… и я чувствую клаустрофобию на большом расстоянии. Или… Или когда ты сразу же уходишь. Иногда это даже лучше, но… иногда мне так хочется ощутить твое тепло рядом со мной даже… даже если ты будешь стоять в метре от меня и ни разу не повернешься ко мне лицом. — Тэ говорил тихим, ослабевшим голосом, окутанным жалкой дрожью. Ломкость и скованность говорили о его боли, даже если его слова — нет. Грубые, неотфильтрованные эмоции, окрашивающие чужой тон, заставили Чонгука замереть и воспользоваться моментом, чтобы поспешно жестко подавить и заглушить приступы боли в собственной груди, притворившись даже перед самим собой, что ему все равно. — Так ты хочешь, чтобы я прикасался к тебе? Ты хочешь, чтобы я обнимал, целовал и прижимал тебя к себе, как будто мы… влюбленная пара? — прошептал Чон, будучи не в силах сдержать насмешку в голосе и удержаться, чтобы не скривить губы при последних двух словах. Тэхен вздрогнул, всем телом прижавшись к Гуку, но, к его чести, не прошло и секунды, как старший пришел в себя и легко посмеялся, так легко, как только мог. — Я… Я думаю, что так было бы еще хуже. Даже когда ты прикасаешься ко мне вот так… — Тэ поднял руку, чтобы слегка коснуться ладони младшего, мягко гладившей его по щеке в пародии чистой любви. Ким медленно выдохнул. — Я не чувствую себя в безопасности. Твои прикосновения холоднее твоего голоса. — Ну, тогда мне лучше убедиться, что ты не замерзнешь. — просто ответил Чонгук, поцеловав Тэ в шею, прежде чем полностью отстраниться, заставить себя встать с кровати и, подняв вещи с пола, одеться, не сказав больше ни слова. Тэхен медленно перевернулся на спину и приподнялся на руках, молча наблюдая за младшим. Когда Гук поправил свой пиджак, он повернулся к старшему, уставившемуся на него, чьи красивые, покрасневшие глаза блестели чем-то неизвестным. Чон помолчал и некоторое время смотрел на него в ответ. — Если чувство пустоты, удушья и отстраненности причиняет тебе такую боль, заставляя тебя плакать неизвестное количество раз, почему ты позволяешь этому всему происходить? Тебе не обязательно соглашаться со мной, когда я говорю, что хочу трахнуть тебя. Ты не должен позволять мне грубо обращаться с тобой. Тебе это разве нравится? Несмотря на то, что было между нами, я бы не стал настаивать и заставлять тебя, если бы ты сказал «нет». — тихо и серьезно произнес Чонгук. Тэхен просто смотрел на него в течении нескольких секунд, будто бы застыв, слегка приоткрыв губы, прежде чем его взгляд покорно опустился, а его плечи, казалось, инстинктивно ссутулились, словно его тело защищало себя. — Мне… Мне это нравится. Наверное. Мне больно, но я никогда не скажу «нет». Я… я не могу жить без твоих прикосновений, какими бы холодными они ни были. Я приму все, что ты решишь дать мне. Боль… Удовольствие… Что угодно. Я-Я жажду твоих прикосновений и присутствия больше всего на свете. Плакать после всего — это лишь небольшая цена, которую я готов заплатить. Я просто хочу… Нет, мне нужны твои руки на моем теле и твой вкус на моих губах. — поначалу Тэ говорил тихо, но к концу его голос усилился до чего-то свирепого, наполненного решимостью и легким намеком на отчаяние, пока он смотрел на младшего. Было действительно больно. Чонгук смотрел на него еще мгновение, упиваясь знакомым видом, от которого у него не переставало захватывать дух, позволяя глазам блуждать по несравненной красоте перед ним. Слишком многое происходило внутри парня, там, где воздвигнуты приглушенные стеклянные стены, охраняющие его мозг. Горечь столкнулась с нарастающим гневом, который совпал с жалкой, мучительной тоской, что каким-то образом сочеталась с обычно мягким благоговением, просыпающимся в нем в присутствии Тэхена. Чонгук подошел к Тэ, легонько приобнял его за шею и наклонился, чтобы мягко поцеловать старшего в губы. Ким сразу же расслабился, слегка наклонив голову и подстраиваясь под медленный, нетребовательный темп младшего с ошеломляющей, умопомрачительной фамильярностью и легкостью. Старший поднял неуверенные, дрожащие пальцы к подбородку Гука, что просто слегка наклонил голову и позволил обхватить свое лицо. Тэхен выдохнул, возможно, с облегчением, после чего потянулся другой рукой чуть смелее, держа чужое лицо в легком захвате, пока их губы двигались в одном такте. Чонгук с мягким хлопком разъединил их поцелуй, не сразу отодвинувшись, когда Тэ смотрел на него из-под длинных ресниц. Затем их руки опустились, а Чон повернулся, взял свой телефон и бумажник и вышел из комнаты.

***

После этого Гук некоторое время бродил по городу, прокручивая в голове идею, которую он обдумывал с тех пор, как впервые узнал о существовании Джэгук и положении Джину в нем. Он еще немного побродил по улицам, держа свои обостренные чувства в напряжении и внимании, как по привычке, так и по необходимости. Чонгук не сомневался, что люди Намджуна все еще иногда следят за ним, поэтому не мог допустить, чтобы кто-нибудь из членов Бантан узнал, что он задумал. Убедившись, что за ним не следят, парень нырнул в переулок и пошел по лабиринту закоулков, пока не оказался на приличном расстоянии от ближайших прохожих. Несколько секунд Чонгук тупо смотрел на экран мобильного, не двигаясь и просто размышляя. Он не разговаривал с Джину с той ночи, когда потерял все свои деньги. Теперь Чон понял, что его друг следил бы за ним, как и за другими исполнителями Бантан, будучи заместителем Джэгук и имея соответствующие права. Он намеренно обрезал с ним контакт, узнав, что младший влез в долги. Гук на мгновение задумался, означает ли это, что Джину был ненадежным другом, который потерялся, когда ему было трудно, или же Джину больше не хотел с ним общаться, поскольку младший теперь был на стороне врага. Однако почему-то Чонгук знал, что это все не так. Джину ждал, когда он подойдет к нему первый. Чон нажал на его номер и на звонок ответили после нескольких длинных гудков. — Джину у телефона. — Ты, мудак, удалил мой номер? — Чонгук говорил тихо, в уголках его губ появилась тень улыбки, и он услышал веселый смешок на другом конце линии. — Конечно нет. Как дела, Чонгук? — голос Джину был легким, но с таким оттенком, будто он все знал. Гук вздохнул и прислонился спиной к прохладной поверхности стены, закрыв глаза. — Ужасно. Абсолютно ужасно. — пробормотал младший, позволяя своей усталой улыбке слегка стать шире, когда его друг снова рассмеялся. Его смех больше напоминал сухой звук, лишенный и насмешки, и истинного веселья. По крайней мере, он не жалел Чона. — Я слышал, тебе здорово досталось от ребят Бантан. Из-за них ты был постоянно в движении последние несколько месяцев. А потом ты каким-то образом воскрес из мертвых и решил вопрос с остатком своего долга, да? Именно поэтому ты теперь большой, могучий исполнитель? — весело спросил Джину, но Чонгук не был идиотом и ощутил закипающую враждебность. Сейчас он должен очень тщательно подбирать слова. По крайней мере, в этот момент Джину считал его своим врагом, виновным до тех пор, пока не будет доказана его невиновность, поэтому Гук должен был действовать с осторожно. Однако какого черта, если бы он действовал с какой-то осторожностью тогда, то не попал бы в это положение сейчас. — Тебе это не нравится, не так ли, заместитель Джэгук? — спокойно ответил Чон, после чего последовала пауза, прежде чем Джину снова медленно усмехнулся. — Ах, так ты знаешь. Что ж, это только вопрос времени. Я догадывался, что Бантан наблюдают за мной, когда понял, что у Джокера были скрытые мотивы, чтобы приблизиться ко мне. В подпольном мире ничто не держится в секрете и уж тем более имена важных членов таких крупных организаций, как моя. Ты прав. Мне не нравится это. Назови мне хоть одну причину, почему я не должен отключиться прямо сейчас. — Джину говорил мягко, вкрадчиво, однако опасность так резко проявилась в его тоне, что Чонгук почти почувствовал это как осязаемое присутствие рядом с ним. Младший улыбнулся, слегка покачав головой. Раньше он не знал, как и в принципе не знал ничего, что Джину был опасным человеком. Любой в их мире знал об этом, но сейчас, ощущая ледяной озноб, что бежал вниз по спине от одного звука чужого голоса, парень понял, что на самом деле ничего не знал обо всех. Чон был, как выразился Джину, большим, могущественным исполнителем Бантан, но все же Джину был на ступеньку выше него. А это уже означало опасность. — Одну причину? Это довольно сложно, поскольку у меня их несколько. Однако главная заключается в том, что я хочу сделать нечто особенное, отвечающие нашим общим интересам. Я хочу уничтожить Бантан. — Чонгук ответил непринужденно. На этот раз пауза была длиннее, наполненной густым напряжением, и вызывала тишину, заполнявшую промежуток между их голосами, захватывающую мысли. Сам по себе Чон не нервничал, но немного беспокоился, что Джину не станет его слушать. На самом деле его больше беспокоило то, что он не нервничал. Парень не мог избавиться от ощущения, будто это было затишье перед бурей, что нынешний ошеломленный, бесчувственный и пустой нейтралитет, под которым действовал, не предвещал ничего хорошего. Джину помолчал еще секунду, прежде чем коротко ответить. — И что? — И то, что я хочу встретиться с тобой и лично попросить о помощи. — Чонгука не остановил не восторженный ответ Джину. Он ожидал этого. Гук сам был бы таким же, настороженным и подозрительным к каждому слову члена вражеской мафии, даже если бы этот человек изначально был его другом. — Откуда мне знать, что меня не заманят в какую-нибудь ловушку или засаду? Я бы предположил, что моя смерть не входит в список приоритетных задач Бантан, но она определенно есть там. Это ведь может быть чем-то вроде твоего первого задания от большого босса, чтобы доказать свою состоятельность и так далее. — протянул Джину, причем независимо от обстоятельств, а также от смены ритма, настроения и времени. Чонгук подумал, что был счастлив говорить с таким знакомым голосом. Он так давно не слышал тягучего голоса Джину, но теперь, услышав его, наконец, у Чонгука появилось ощущение привязанности, как если бы его жизнь в прошлом действительно была реальностью и она действительно принадлежала ему. Теперь же ему мало что принадлежало. Гук улыбнулся и пожал плечами, хотя его друг не мог этого видеть. — Думаю, тебе придется поверить, что я говорю правду. — Чон проговорил беззаботно, определенно не очень обнадеживающе, но он попросту не знал, что еще сказать. — А если я не верю, что ты хочешь предать Бантан? — задумчиво и все еще небрежно промычал Джину. — Ты все-таки присоединился к ним. Не могу себе представить, что нет довольно приятных преимуществ быть частью такой богатой, могущественной мафии после того, как тебя раздевали до костей и кожи в течение нескольких месяцев подряд. — Я не хочу предавать Бантан. Я хочу уничтожить их. Хочу разорвать их на части. Я хочу порвать на мелкие кусочки каждый фрагмент этого карточного домика. Хорошая новость заключается в том, что они не так стабильны, как все могут думать. Это займет время, но знай, я присоединился к ним именно для того, чтобы сожрать их изнутри. Что я и сделаю, каков бы ни был твой ответ, но я был бы очень признателен и предпочел бы, чтобы ты помог мне. — Чонгук говорил тихо и опасно, пока внезапная вспышка неожиданных эмоций вспыхнула подобно горькой, черной ярости и ненависти, что-то, что должно было быть уже знакомым, но при этом все еще застало его врасплох от искренний силы, охватило его тело. Это было приятно. Чувствовать что-то было приятно. Джину, должно быть, услышал лед и яд в его тоне, потому что он рассмеялся так искренне, ярко и слегка впечатлено. — Вот это уже другой разговор.

***

Чонгук не ощущал жажды крови, но даже в этом случае, когда он услышал звук, а точнее крошечное, тонкое движение, то немедленно повернулся, подняв пистолет и держа его перед собой неподвижно. Джину не выглядел испуганным, возможно, тот лишь немного испытал это чувство. Его друг сощурил глаза, спокойно протянул руку и положил два пальца на ствол, слегка отодвинув его от своего лица. — Я не совсем чувствую себя в безопасности сейчас. — легко заметил Джину, но его глаза были слегка затуманены невысказанным предупреждением. Чонгук воспользовался моментом, чтобы посмотреть на него должным образом, понимая, насколько он был другим, когда маска беззаботной беспечности была сброшена. Поза парня все еще была достаточно расслабленной, но в том, как Джину держался, чувствовалась несомненная настороженность, а спокойная, холодная сила отражалась в добродушной улыбке на его лице. Он был тем, кем Чон надеялся стать. Гук напряженно смотрел на него еще какое-то время, прежде чем улыбнуться доброжелательно, что смотрелось странно на его напряженном лице. Младший снова щелкнул предохранителем и убрал пистолет в карман. — Прошу простить меня. Похоже, я слишком долго прятался от преследователей. Это все произошло инстинктивно, поэтому не принимай близко к сердцу. — легко объяснил Чонгук, получая ленивую, но хищную улыбку Джину в ответ. К нему подошли ближе, пока шаги эхом отдавались по бетонному переулку. Чон выбрал место, которое оставляло ему множество путей отступлений в случае необходимости, но при этом оно все еще было уединенным, темным и в стороне от дороги, так что это разговор мог происходить в любом темпе. В каком-то смысле Гук должен был быть благодарен месяцам, проведенных в бегах. Благодаря им он теперь знал город и все его неисследованные ранее улицы и тропинки, спрятанные в глубине, как свои пять пальцев. Даже Бантан не знали этот район. — Ну, ты же позвал меня в это место и все такое. Рассказывай, как ты планируешь уничтожить Бантан и почему тебе нужна моя помощь. — Джину говорил мягко и терпеливо, но Чонгук понял, что это был прикрытый приказ действовать. Младший сделал шаг назад и поклонился под углом девяносто градусов, держа голову опущенной и обнажая шею. В таких случаях необходимо было выставить себя в физически и ментально уязвимом положении. Чонгук надеялся, что это происходит в последний раз, поскольку его позвоночник инстинктивно свербел от желания выпрямиться, а инстинкт кричал ему оставаться начеку и контролировать ситуацию. Однако он не мог позволить себе всего этого, если хотел, чтобы Джину увидел его искренность. Чон услышал, как тот коротко и удивленно вздохнул. — Пожалуйста, позволь мне присоединиться к Джэгук. Я являюсь исполнителем Бантан, хотя это произошло против моей воли, если мне нужно объясниться, и у меня есть доступ к большому количеству информации. Когда необходимо принимать решение, мое слово имеет вес. Я мог бы помочь Джэгук уничтожить Бантан. У меня не получится это сделать в одиночку, и я знаю, что Джэгук планировал начать войну в любом случае, так что это самый короткий путь, доступный мне для достижения моей цели прямо сейчас. Так что… Пожалуйста, позволь мне вступить. — Чонгук начал решительно, его голос был твердым, ясным и полон честности, но в конце парень невольно перешел на шепот. Он чувствовал, как глаза Джину сверлят его затылок в течение нескольких долгих, затянувшихся мгновений мертвой тишины, прежде чем тот коротко рассмеялся. — Какой же ты идиот. Сколько еще ты собираешься мне кланяться? — Джину вздохнул, а Гук услышал, как тает лед в его голосе. Он напрягся, не зная, как реагировать, и не ожидая, что тон друга снова станет дружелюбным и приятным так быстро. Младший медленно выпрямился и был немного неуверенным, было ли это согласием или нет, а может это вообще ловушка. — Мне принимать это как… — Чонгук тихо вздохнул, а Джину поморщился и вздрогнул, словно избавляясь от чего-то неприятного на плечах. Он улыбнулся своей фирменной ленивой улыбкой и положил руку на плечо Чона, крепко похлопав по нему. — Оставь уже формальности, ладно? Это так странно наблюдать, ведь мы с тобой друзья, ты же знаешь. Или я ранил твое больное и разбитое сердечко и ты набрался смелости, чтобы отдалиться от меня? — заворковал Джину, наигранно надув губы, и Гук толкнул его, расплывшись в подобии искренней улыбки. Он воспользовался мгновением, чтобы убедиться в правдивости чужих слов, но уже через секунду расслабился. Изучение выражения лица Джину до самых мельчайших деталей убедило Чона, что тот не был его врагом, по крайней мере, после его предложения. — Разве можно винить меня за осторожность? За последние месяцы я побывал в аду и вернулся обратно в мир живых. Мне пришлось многое учить и наверстывать упущенное, но теперь я как следует знаю обычаи этого мира: никому не доверяй, даже собственному отражению. — Гук глубоко вздохнул, позволяя себе разогнуться и напряжению упасть к ногам. Однако инстинкт самосохранения помог ему сохранить рассудок, потому парень не мог по-настоящему расслабиться, даже если бы захотел, и был этому рад. Джину фыркнул, выуживая из кармана пачку сигарет. — Особенно собственному отражению. Ты должен видеть то, что другие видят в нем, и различать, где ложь, а где правда. Будешь? — предложил Джину, на что Чонгук молча покачал головой, улыбаясь в ответ. Его друг пожал плечами и прислонился к бетонной стене, выдохнув воздух, который легкой дымкой появился в воздухе. — Я тоже не курю. Ты тоже должен будешь носить пачку сигарет при себе, просто чтобы сглаживать неловкие начала разговоров. Понимаешь, большинство людей, с которыми ты будешь иметь дело в подпольном мире, можно легче разговорить с помощью одной из этих палочек смерти. — Я буду иметь это в виду. Это одноразовый совет или ты собираешься наставлять меня, пока мой детский пух не обрастет настоящими перьями? — пошутил Чон, вскинув бровь, и Джину фыркнул, бросив на него острый взгляд. — Ох, определенно нет. Я не могу допустить, чтобы ты оказался в положении ниже меня, по крайней мере сейчас. Поклон был достаточно вдвойне неуместен, потому что… Ну, скажем так, я надеялся, что ты захочешь вступить в Джэгук. — Джину медленно выпрямился, когда заговорил, и в его глазах сверкало что-то нечитаемое, что заставило Чонгука напрячься. Он не мог определить атмосферу, опустившуюся на них, как опасную, но… Все, конечно же, было серьезно. Джину улыбнулся, склонив голову набок и очаровательно улыбнувшись, хотя блеск в его глазах не исчез, когда он продолжил. — Потому что ты принадлежишь Джэгуку. Ты — законный наследник нашей маленькой мафии. — Что ты сейчас сказал? — глаза Чона слегка расширились, а вокруг воцарилась жуткая тишина. Несколько секунд он молчал. Парень также ничего не чувствовал, кроме смутного ощущения учащенного сердцебиения, бьющегося о тонкую кожу шеи. Гук не совсем понимал, что должен был ощущать, услышав эти слова, и совсем не понимал их смысл. — Чонгук… Твой отец — босс Джэгук. Это делает тебя следующим в очереди на место босса и моего начальника. — Джину говорил тихо, делая шаг назад и поднимая руку к груди, склонив голову. Тишина вновь поднялась между ними и сковала тело младшего парализующими цепями, которых он не чувствовал. Парень ощутил, как его губы слегка приоткрылись, а глаза расширились еще больше. Какое-то время он молча смотрел на серьезное, почтительное лицо Джину, скрытое тенью. Чонгук чувствовал, как пульсировал шрам на тыльной стороне ладони. — Мой отец? Глава мафии? — Гук наконец смог произнести слова, которые заскрежетали на его сухом, непослушном языке. Его зрение начало немного замыливаться, и он уже давно понял, что его снова начинает захватывать паника, даже если он еще не почувствовал никаких эмоций, всплывающих в его затуманенном сознании. Был ли он в шоке сейчас? Уголки его губ слегка приподнялись, а глаза немного щипало, так как парень не позволял себе моргать, пристально глядя на Джину и пытаясь найти ложь в его словах. Джину поднял голову и спокойно посмотрел на него в ответ, пока на его лице не было и намека на привычную улыбку. Чонгук глубоко вздохнул и закрыл глаза, откинув голову назад. — Ты серьезно? — Совершенно серьезно. — Джину ответил без промедления, и Чон невольно вздрогнул, растянув губы в широкой бессмысленной улыбке. — Ты серьезно? — Совершенно серьезно. Это было какое-то дежавю. Пошатываясь, он отступил на несколько шагов. Онемевшие дрожащие пальцы его правой руки нашли стену, и младший прислонился к ней спиной, пока та небольшая сила, которая все еще оставалась внутри, растворилась так же легко, как глоток теплого воздуха в ночи. Гук понял, что смеется, и медленно соскользнул по стене, опустив голову. — Блять. Блять. — Чонгук пробормотал сквозь короткие воздушные взрывы смеха, не заботясь о том, насколько побежденным и сломленным он выглядел, снова рухнув на грязную стену переулка. Как долго отец еще собирается наебывать его? Его отец… В первую очередь именно из-за этого человека парень прошел через все это дерьмо… Неужели это все происходило потому, что Чон старший был боссом мафии Джэгук, королем подпольного мира? Чонгук никогда бы не оказался втянут во все дерьмо, если бы не его отец. Не был бы втянут в этот мир, где Бантан мог следить за ним и использовать его, чтобы погасить долг его отца, поскольку это было необходимо. Парень остался бы в колледже, возможно, уже на пути к получению степени, и жил бы нормальной, спокойной жизнью. Он никогда бы не встретил Тэхена и остался бы другом Чимина. Не ощущал бы резкий запах крови каждый раз, когда делал вдох, и смог бы идти по улице, не оглядываясь и не смотря боковым зрением, как будто от этого зависела его жизнь. И во многих случаях ничего бы не было. Шрам, оставленный на животе, зудел. Чонгук сидел с закрытыми глазами, представляя себе, что могло бы быть. Его смех становился все громче и громче, пока не зазвенел по пустым улицам, прыгая через лес шатающихся зданий и рикошетом отражаясь от потрескавшихся стен, резонируя с пустым, отчаянным весельем. — Отлично. — Гук медленно поднял голову, позволив своему смеху затихнуть, оставив после себя тишину, прерываемую только его медленными, периодическими вдохами. Он открыл глаза и посмотрел на Джину, стоявшего неподвижно и терпеливо. Легкая довольная улыбка искривила чужие губы, а глаза блестели в равной степени весельем и одобрением. Чонгук улыбнулся в ответ, растянув губы в зловещей, гротескной ухмылке, которая испугала бы его самого, если бы он мог ее увидеть. — Разве это так? — тихо произнес Джину, подходя к нему и протягивая руку, чтобы помочь ему подняться. Чон улыбнулся, увидев блеск в затененных глазах друга, и оттолкнул его руку, поднимаясь на ноги самостоятельно. Младший немного споткнулся, отчего ему пришлось ухватиться за стену, чтобы не упасть, но Джину убрал руку, только наблюдая на этот раз, как и следовало. Его друг улыбнулся и заговорил скорее из вежливости, чем из чего-либо еще, как мог догадаться парень. — Ты в порядке? — Я в порядке. На самом деле, мне никогда не было так хорошо. Да… Все отлично. — пробормотал Чонгук, не в силах подавить безумную улыбку, чувствуя, как тяжесть того, что он теперь знал, давит ему на грудь и сдавливает и без того напряженные легкие. Парень мысленно поприветствовал это ощущение. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул горький, загрязненный воздух темных, грязных районов города, пахнущий слаще, чем что-то, что он когда-либо встречал раньше. Гук насмешливо фыркнул, подумав о своем отце, сидящем в тюрьме, в то время как он мог свободно бродить по ночным улицам, которыми тот раньше правил. — Теперь, когда мой отец был убран с дороги, я могу забрать у него Джэгук, не так ли? Как и его компанию. Я заберу все, что он когда-либо построил и создал. — Да… Именно это я и хотел услышать. Ты меня не разочаровал. Да, все так и должно быть. — пробормотал Джину, а тон его стал покровительственным, мурлыкающим, пока глаза вспыхнули от удовлетворения. Чонгук снова фыркнул, бросив на него опасный взгляд. Он оставил невысказанную угрозу в покое, сосредоточившись на насущном. Дело, которое перешло от вступления в мафии к ее руководству. — Итак, как это все работает? Куда мне теперь идти? Из того, что ты сказал раньше, похоже, что система наследования основана на кровном родстве, верно? Это дерьмо похоже на некое издевательство над каким-нибудь королевством. Но я не могу себе представить, что мне просто позволят войти на базу Джэгук, используя собственное имя в качестве доказательства, что я сын босса, и все с радостью позволят мне взять верх. Я чужак, которому у них нет причин доверять. — Гук размышлял вслух, глядя на Джину в поисках какого-то ответа, и тот опустил голову, сухо улыбаясь. — Ну… Да, ты прав. Все не так просто. Очевидно, что если бы мистер Чон воспитал тебя в мафии и все знали бы тебя как одного из нас, то тогда, когда пришло бы время твоего правления, не возникло бы никаких жалоб, потому что да, так работает система. Я думаю, тебе нужно что-то сделать, чтобы доказать всем, что ты достоин быть боссом, что ты кровожадный, жесткий, способный руководить и, прежде всего, заслуживающий доверия. Ты должен показать нам, к кому лежит твоя преданность и что у тебя есть все необходимое, чтобы вести нас дальше, прежде чем мы примем тебя сначала как одного из наших, а затем как нашего босса. Однако ты ведь уже планировал это сделать, верно? — резко спросил Джину, и Чонгук просто кивнул головой. Так оно и было. Даже если бы Джину не объяснил то, что он должен был сделать, основываясь на его собственных принципах, младший сначала боролся бы, чтобы завоевать доверие и признание всех в мафии. Если хотя бы один из них посмотрит на него с чем-то, кроме уважения и почтения, он откажется от этой должности, пока не добьется того, что не увидел в чужих глазах. Это был его стандарт поведения. Бесполезно руководить мафией, которая не доверяет ему на все сто. — Ну… Даже если отбросить все это… Опять же, все не так просто. Поскольку мистер Чон больше не участвует во всем, то… В настоящее время есть еще один кандидат на должность босса, которого все ожидали видеть на этой должности в конце концов. Но я верю, что ты победишь его. Знаю, что ты больше подходишь на роль руководителя, чем он, и верю, что ты сможешь показать это всем остальным. — Джину говорил серьезно, торжественно, пристально и непоколебимо смотря на него. Чон не ответил сразу, прокручивая чужие слова в голове. — Кто этот человек? Я не позволю ему забрать то, что принадлежит мне. — спокойным и ледяным тоном произнес Чонгук, отчего Джину безропотно рассмеялся, пожимая плечами. — Держу пари, он сказал бы то же самое о тебе. Почему бы тебе не поехать со мной на базу? Я покажу тебе все вокруг и представлю этого человека — твоего соперника. Это очень особенное приглашение, знаешь ли. Не многие имеют такую привилегию. — Джину подмигнул ему, а Чон фыркнул и закатил глаза, следуя за другом, когда тот вновь засмеялся и пошел обратно к дороге. Младший знал, что все так, как говорил он. После всего уже не будет пути к отступлению. Однако Чонгук больше не собирался оглядываться назад.