плоть

Его светлую макушку удаётся заметить далеко не сразу среди пыли и коробок. Пускай Кроули уже и выучил каждое из мест, где прятался его ангел. Хотя даже прятками это было назвать сложно — так, формальность. Важнее был факт уединения, разграничения пространства на молчаливо-обиженное и воспалённо-яростное. После каждой ссоры, происходившей в замершем книжном, Азирафаэль не поднимал глаза после по-особому колючих фраз и молча уходил на чердак. Кроули готов был самолично отправиться в ближайшую церковь и, наследив проклятой кровью израненных ступней, предать анафеме того, кто решил, что складировать вышедшие из употребления вещи на чердаке — идея хорошая. Азирафаэль был слаб к материальным оболочкам и бережно хранил каждую, закапывая себя заживо. Так казалось демону, по крайней мере. Обиду он точно оставлял и хоронил там напополам в себе и коробках из раза в раз. — Ангел, — зовёт Кроули, прекрасно зная, что ответа не получит. Это нужно ради Азирафаэля как запрос на перемирие, которое придётся заслуживать куда более радикальными методами. У змия был раздвоенный язык с древнейших времён — Кроули умалчивал, получилось так изначально или же это болезненное самовыражение —, и, быть может, поэтому едкая злость лилась в двойном объеме. Быть может, поэтому он отвратительно умел сдерживать эмоциональные порывы задеть другого как можно сильнее. Это не оправдание, нет, конечно, нет. Это объяснение, которое демон ненавидел, когда смотрел в спину удаляющемуся ангелу. Азирафаэль сидел в том месте, где был обнаружен две ссоры назад. В выборе ангела не было логического обоснования, и, как казалось Кроули, здесь был элемент вполне человеческой слабости и склонности по признаку «тут мне не так плохо, как в остальных местах, значит, тут и останусь». Сегодня стрелка ментального измерителя остановилась на низком подоконнике скошенного окна. Белокурая голова склонена над книгой, лежавшей на поджатых к груди коленях, но демону хватает одного взгляда, чтобы понять — ангел не увлечён чтением. Его глаза смотрят намного выше книги. По сердцу проворачивается краткий стыд за собственные слова, и Кроули слишком остро хочется вырвать себе язык и бросить его под ноги ангелу, самому падая пред ним на колени и жадно моля о прощении. Он подходит и вновь зовёт Азирафаэля, который тихо выдыхает и не поднимает глаза. — Я идиот, ангел. Страшный идиот, — говорит тихо, будто боится спугнуть. Хотя час назад даже не думал о подобном. — Да, — подаёт голос Азирафаэль. Слабо, понуро, но хотя бы на контакт идёт. Демон становится на колени перед низким подоконником, сравниваясь с ангелом, и утыкается лбом в потускневше-белую поверхность рядом с чужими ступнями. — Я понимаю, что я непрощаем по сути своей и Богиня во главе со своей святой корпорацией никогда не даст мне второго шанса, но могу ли хотя бы в теории рассчитывать на него от одного конкретного небожителя? — Кроули почти не видно лица ангела из-за ракурса, но он знает, что у Азирафаэля расстроенные глаза и ресницы дрожат неровным боем. — Если учесть, что этот небожитель уже почти прописался на Земле, то он готов пойти на такую уступку, но только с одним условием. — Что угодно, душа моя! — Кроули вскидывается и смотрит прямо в незащищенные глаза напротив, которые ангел попросту не успел отвести. — Проситель должен обещаться впредь думать над тем, что говорит во время напряжениях моментов. — Кончено, конечно, я клянусь, обещаю, Люцифер — свидетель! — змий говорит быстро и наклоняется вперёд, не позволяя ангелу отвести взгляд. И когда видит, что тот не пытается отстраниться, окончательно подаётся вперёд, к груди Азирафаэля, прячась там и изредка стараясь дотянуться поцелуями до ангельской шеи. Только каждый знает, что Люцифер — отвратительный свидетель, который всем и всегда позволяет смыть незамеченными кровь с рук, и Кроули ещё не один раз поклянётся за ангельское прощение, чтобы вновь играючи разбить его.