плоть

Света больше не существует. Есть только касания, лепет, оголившиеся чувства, мечущиеся и бьющиеся до сердца. Они договаривались играть честно — Кроули не использует термолокатор. Только атрофировавшуюся часть ментального восприятия — тварь, страшную и уродливую, гложущую рёбра и закрывающую пасть только рядом с ангелом, но продолжающую рычать слуху напрямую. По задумке ангела, это должно усмирить её. Кроули слабо верит в такой исход, но тянется к родным рукам, прикрыв глаза. Демон позволяет мазутной ночи склеивать ресницы, соединять губы и прижимать спиной к чужой груди. Расстояния между ними почти нет — чтобы не потерять. Держать за руку, впиваться пальцами и тянуть на себя. ты здесь, ты рядом, ты со мной Азирафаэлю дозволено всё, потому что Кроули — его личный бог. Не признающий этого, отрицающий свою доброту, а сам будто созданный для поклонения. Создательница тогда точно ещё любила свои творения, вытачивая широкими ладонями понятие о прекрасном. Кроули скажет, что это богохульство. Азирафаэль заменит слова россыпью касаний по напряженной спине, замирая губами между лопаток. Демон запрокидывает голову, находя изгиб чужого плеча, и из губ рвётся тихий хрип, переходящий в зов. Ангел слышит его, ангел ловит каждый звук в ладони и доказывает своему божеству преданность. Силуэт Кроули оканчивается взъерошенными волосами — если он откроет глаза, будет выглядеть совсем уязвимо. Его шея оголена: древний жест, чтобы показать доверие. Ангел медлит, не касается пока стучащей в унисон артерии, отдаёт демону право защищенности. Он, чуть отстраняя, ведёт пальцами, прижимаясь подушечками к череде остистых отростков. Они выступают рьяно, топорщась, облекая всего демона угловатой резкостью. Поэтому ангел выбирает мягкую легкость касаний, от чего демон неприкрыто вздрагивает каждый раз — в аду нет привычки быть аккуратным в обращении. Там скоро запретят на законодательном уровне яркие цвета и, может, попробуют начать решать проблему с вечными перебоями электричества. Темнота была для Кроули близка и на физическом, и на ментальном уровне. Он спокойно отдаётся ей, зная, кто находится рядом. Он бы закрыл глаза и протянул руки, застывая навсегда. Азирафаэль проходит оба лордоза и слепо тычется в чужую шею, ориентируясь на глубокое дыхание перед собой. Руки поднимаются по животу, груди и замирают на шее спереди — не надавливая, просто касаясь. У Кроули горячая кожа — то ли общедемоническая особенность, то ли персональная идентификация — его можно найти наощупь, поднося ладони ближе и чувствуя неприкрытый жар. Ангел не боится ожечься, и демон подаётся к его рукам. Азирафаэль останавливает большой палец на бьющем потоке под кожей и слушает, как ощутимые удары совпадают с глухим стуком ниже, где бесится тварь. Кроули жмётся к нему спиной жадно, сильно, остервенело. Не только потому, что в таком положении в спину невозможно вонзить нож: таким образом можно было бы успокоить себя куда менее болезненно, чем принятия и разговоры, но ему дорог чужой плавящий даже черноту порыв. К счастью, ангелы всё же предпочитают менее радикальные методы. Конкретный ангел выбирает обособленную любовь и приручение собственных врагов, гладя их по макушке и уверяя во всех благах, от него исходящих. Демон считает, что метод действенный и забывается от перебивающего сердце и рёв шепота. Ему вновь поклоняются в изысканной форме. Каждое слово опадает на кожу и остаётся меж веснушек и мелких черт шрамов. Каждое слово Кроули собственнически заберёт себе. Чтобы — даже если ангел уйдёт, оставив его одного погружённого в собственную темноту — сохранить, а после воссоздать по памяти, наощупь чужой светлый образ. Но это потом, после. Не здесь и не с ним. Сейчас есть только Азирафаэль, ставший соприкосновением в новой системе отсчета, и его клятвы, что демон, обернувшись, вбирает с губ, глотая и чувствуя, наконец, покой.