плоть

Абсолютной темноты перед глазами не было и никогда не будет. Отблески, разного помола мельтешащее зерно, пульсирующие пятна — что угодно. Но не чернота. Она есть только в сознании, куда — слава богу, на самом деле, — нет доступа. И каждый раз тьма ползёт к глазным яблокам, примешиваясь к физическому проявлению отсутствия света. Легко привыкнуть, легко подсесть. Мозг требует каждодневной перезагрузки и при невыполнении условий с другой стороны начинает справляться своими силами — отключает реальность. Точнее, себя от неё. Азирафаэль понял эту систему, когда в очередной сессии продолжительных запоев Кроули узурпировал его диван и ещё немного жилплощади. Мол, какая тебе разница? Мы и без того начинаем с раннего утра — твоё увлечение Ремарком в последнее время никак не оправдывает кальвадос в семь утра, ты осознаешь, да? — и хорошо провожаем весь день. Тебе даже выгодно будет, если я перестану бессмысленно тратить время на дорогу, а этот чертов диван здесь всё равно никому не нужен. Ангел согласился тогда и даже выдал комплект подходящего по цвету белья — Кроули бы точно оценил, если бы не последние пара-десяток бокалов. А потом появился вопрос. Вроде логичный и понятый — зачем. Какая цель к совершенно человеческому стремлению ко сну? Точно не для поддержания функционала оболочки. Она и без этого на высший балл справляется. Осознание приходит после исповеди, основанной на неразбавленном виски. О том, что демон в какой-то момент попросту перестал справляться с абсолютным хаосом вокруг себя, на который невозможно никаким образом воздействовать. Даже с учетом всего вороха бесовских умений. Кроули выбрасывал себя из этого мира. Сначала на пару часов. Потом на целую ночь. После на счёт шли дни, недели, месяцы. Даже до отметки «года» дошло в итоге. Да, быть может, пару раз он немного перестарался, но ничего особо страшного не произошло? Азирафаэль не стал перебивать и говорить, что, на самом деле, чуть с ума не сошёл, когда тот перестал окончательно выходить на связь после относительной стабильности в лучшую сторону в их отношениях. Сейчас куда важнее было другое. Кроули ещё долго говорил, что этот мир совершено непригоден для круглосуточного существования и что по задумке всё должно было выглядеть куда лучше, но ангел уже слушал не так внимательно — частично виновато красное полусухое. Оно было хорошо в липком спутывании мыслей и резких решениях. В тот вечер, почти уже перевалившийся на сторону ночи, было решено дать небольшой отдых своему сознанию. Хотя бы пару часов. Чисто ради интереса. Эксперимент с личным непосредственным участием. Уже следующим утром Кроули встречает записка, где говорится о нескольких днях отсутствия ангела — Азирафаэль не знал, сколько времени ему понадобится, всё-таки новое дело. Ангел просит не искать его, потому что всё будет в порядке в любом случае — он обещает — и прячет себя в небольшом мотеле не в самом посещаемом силами добра районе. Быть может, он и вовсе тут единственный с окраской в более положительную сторону. Опустив голову на скрипящую от мнимой белизны подушку, ангел закрывает глаза и видит то, что привыкли называть темнотой под веками. Давай, Азирафаэль, это нужно тебе. После всего: Армагеддона, младенцев, псов, казни, себя в чужом теле и другого в твоём теле. И ещё бесконечно много, потому что было бы даже странно, не накопись у него достаточно поводов за шесть тысяч лет. Да и не со всем у него есть силы — да и желание, если быть откровенным, — разбираться; легче просто отказаться и оставить в условном «до». На самом деле, происходящее дальше можно описать, как хорошее событие. Потому что должно вызывать неплохие эмоции при попытке вновь вспомнить. Только вот на деле обращается паникой и желанием откашляться каждой секундой из памяти, после чего промыть рот и голову заодно. Ему снится Кроули. Чертов Кроули, что вертит бёдрами перед ним, кусает припухшие губы и тянется к нему всем естеством. Он открыто говорит о любви, о том, как прекрасен его ангел, как он благодарен всему, что всё сложилось именно так. Что ему выпал шанс быть рядом с Азирафаэлем. Видеть его, жадно облизывая взглядом. Даже касаться раз в треклятую вечность: он готов на сотни соглашений, лишь бы вновь создание из его самой откровенной мечты протянуло ему руку. Готов и душу продать, если Сатана гарантирует ему хотя бы один поцелуй. Самый невинный; самый непорочный, от которого и вознестись недалеко; самый желанный. И Кроули оказывается в его ногах, не хочет вставать и почти плачет объясняясь. будь со мной будь рядом будь моим будь, будь, будь пожалуйста молю тебя ради всего и ничего в этом бесполезном без тебя мире я люблю тебя я боготворю тебя Кроули почти по слогам с рыданиями вытаскивает из себя слова. И, наконец, осмеливается остановить руку на чужой коже. Азирафаэль просыпается в ту же секунду и не чувствует воздух вокруг себя. Он не готов к такому. У него нет никаких моральных сил, чтобы посмотреть в лицо своим же желаниям, что питаются за его эмоциональный счёт уже не первый век, и хотя бы дать осознано коснуться себя. Нет, нет, точно нет. Не сегодня, не завтра, никогда. Ангел больше никогда не решается вновь закрыть глаза больше, чем на пару секунд, и не возвращается ещё несколько месяцев домой, игнорируя свои воющие желания и все попытки демона связаться с ним.