О смерти и любви

Зимние каникулы Миша проводил у бабушки. Пока он был младше, бабушка сама приезжала к ним, гостила подолгу, баловала Мишу сладкими северными пряниками, кутала в свои шали и рассказывала сказки, длинные и тёмные, как декабрьские вечера. Голос у неё был певучий, он наплывал на Мишу вместе с тёплой рекой темноты, уводил его в сказочные подземелья с диковинными цветами, тёмные леса и золотые дворцы. Теперь первоклассника-Мишу впервые везли в гости к бабушке, в старый город, название которого Миша забывал, путая его то с грибом, то со зверем. Пока машина ползла по узкой заснеженной улице, Мише оставалось только смотреть сквозь стекло, отогревая его рукой без варежки. За окном ползли мимо кособокие домики в два этажа — игрушечно-маленькие после городских сот, но Мише почему-то вспомнился замок, который смастерил Дроссельмейер для Фрица и Мари. Снежинки за окном порхали, точно в танце, деревья белели, как имбирные пряники, замёрзшую ладонь слегка покалывало в тепле варежки, и Миша попросил отца: — Папа, включи «Щелкунчика». Отец не глядя выудил диск из бардачка, отправил его в магнитолу и подмигнул сыну через зеркало заднего вида: — Почти приехали. Ищи дом с петушком. Петушок — лёгкий, ажурно вырезанный из дерева — стоял на крыше, выгнув шею, и, как часовой на посту, зорко оглядывал улицу. Смутные очертания его гребешка заволакивало белёсым дымом, и Мише показалось, будто гребень деревянного петушка тянется высоко-высоко за тучи и золотится там, в лучах солнца, которого им отсюда не видно. Магнитола заглушила последние звуки «Танца феи Драже», и он остался звенеть в воздухе невидимыми колокольчиками. Выкатившись из машины, Миша с непривычки жадно глотнул мороза — лёгкие закололо, но по горлу отчего-то приятно растеклось тепло: запах горячих, с пылу с жару, промасленных блинов. А потом Миша задрал голову и обомлел: дом — сплошное деревянное кружево — выплывал из снежного тумана сказочным кораблём; дым из трубы валил клоками, петушок щурился, нацелив клюв на Мишу, уже не часовым, а боцманом. С тихим лязгом брошенного якоря отворилась калитка, и на скрипучий нечищеный снег перед домом вышла бабушка: в длинном сером пальто и огромном, точно павлиний хвост, пуховом платке. Голова бабушки была непокрыта, и на белые волосы, не тая, садились снежинки. Она походила на добрую Снежную Королеву: белозубую, беловолосую, с гордой крепкой осанкой. — Мама, простудитесь! — отец выскочил из машины, засуетился, спеша обнять. Бабушка, усмехнувшись, похлопала его по плечу и ответила что-то негромким шутливым голосом. Смотрела она не на него, а на Мишкину мать, стоявшую поодаль в чёрной шубе и тоже без шапки — только повязка лежит, как венец, на тонких каштановых волосах. Миша тоже обернулся к матери, впервые заметив, как она похожа на бабушку: такая же осанистая, точно высокая свечка. — Ну, здравствуй, дочка, — сказала бабушка; уголки её губ подрагивали в усмешке. — Здравствуй, мама, — смешливо отозвалась та. Они смотрели друг другу в глаза, не мигая, и воздух между ними едва ли не искрился от напряжения. Отец беспокойно вертел головой, непонимающе улыбался и, кажется, временами порывался сказать что-то, но слова застревали у него в горле. Миша только пожал плечами: он смутно чувствовал, что взрослые ведут разговор на каком-то своём, недоступном ему языке, и потому не старался в него вникнуть. Сев на корточки, он собрал снег варежкой и принялся лепить снежок. От мороза снег был рыхлый и разваливался, но Миша упорствовал, пока бабушка не окликнула его. — Пойдёмте, что ли. — Голос у неё был весёлый. — Самовар стынет. И завертелась вокруг Миши снежная кутерьма последних январских дней: горка горячих блинов на тарелке с орнаментом, пенка на молоке в деревянной кружке, блестящие полозья санок, барахтанье в снегу до красных щёк, глиняные лошадки на поставце, гора белых подушек на кровати с высокими столбиками... Время бежало, точно под горку, день переваливался в другой, прибывал медленно, «на воробьиный скок», как говорила бабушка. Блины были горячи, снег холоден, а Мише всё снилось, будто потолок поскрипывает как бы под чьим-то шагом. — Бабушка, а кто живёт на чердаке? На чердаке не жил никто. Бабушка сообщила это Мише, перекинувшись быстрыми взглядами с мамой, голосом спокойным и тёплым. — Мне всё кажется, что там кто-то ходит, — сказал он, уже сникая. — Это ветер воет на чердаке, — с улыбкой вмешалась мама. — Лютый, холодный зимний ветер. Скоро придёт февраль, самый ветреный месяц. И в сладкой утренней неге, за кружкой горячего травяного чая с молоком, кроша пальцами мягкий сырник, Миша поверил им. Он проснулся ночью. В тишине, окутавшей дом пуховым покрывалом, особенно хорошо было слышно, как где-то тикают ходики. Миша никак не мог вспомнить, в какой комнате они висят, и, барахтаясь в одеяле, не понимал, что его разбудило. Он упрямо закрыл глаза, с которых отчего-то слетел сон, и снова услышал скрип. Кто-то топтался на чердаке прямо над его головой, и теперь Миша готов был поверить, что ему приснился утренний разговор, а не эти шаги. Он откинул одеяло, спустил ноги на тёплый ковёр и, прислушиваясь, принялся одеваться. Носки городские синтетические, носки шерстяные, вязанные бабушкой, серые байковые штаны, свитер и шарф, тёплая курточка, шапочка, валенки, заботливо высушенные на печи... Пробираясь в потёмках мимо буфета, Миша нашарил в нём плетёную корзиночку со сладостями и сунул в карман куртки пригоршню конфет для того, кто бродит на чердаке. Одну, правда, тотчас съел сам для смелости и, откинув щеколду, выбрался в сени, а оттуда и на крыльцо. На дворе бушевала метель — верно, явился февраль, мчится по воздуху в санях, запряжённых снежной тройкой. От крыльца до лестницы на чердак — каких-то десять шагов. Миша пробежал их, увязая в снегу по щиколотку. Метель кусала его за щёки, и он натянул шарф до самых глаз. Вот и лестница — верхний конец теряется в сумрачно-снежном мареве. Миша переступил было с ноги на ногу, облизнул под шарфом пересохшие губы, поборол желание съесть ещё конфету, крепко ухватился за столбики лестницы и полез вверх. В темноте не было видно, как далеко с каждым шагом остаётся земля, и Миша карабкался и карабкался, пока, наконец, чердачная дверца не оказалась прямо перед глазами. Миша сдвинул засовчик, толкнул дверцу и заполз внутрь. Он осмотрелся, стоя на четвереньках. Привыкшие к темноте глаза различали смутные очертания предметов, тишина лежала на них плотным покровом, и казалось, что никого нет на чердаке, и доски не скрипят под шагами, и ветер не воет в щелях, как говорила мама... Миша поднялся в полный рост, вытащил из кармана конфету и протянул руку в пустоту. — Я знаю, что ты здесь. Покажись, пожалуйста. Я тебя не обижу. Вот, хочешь конфету? И хотя вокруг оставалось темно и тихо, Мише показалось, что его кожи коснулось тёплое дыхание, долетевшее, как порыв ветра, откуда-то издалека. А потом в глубине чердака забрезжил мягкий жёлтый свет — будто кто-то зажёг свечу, и от этого сияния у Миши часто-часто забилось сердце. Он смотрел на свет и улыбался, прижав руки к груди, а потом пошёл навстречу, снова выставив вперёд ладонь с конфетой. В круге света стоял золотой петушок — тот самый, что смотрел на него с крыши в день приезда, только тогда он был деревянным, а теперь весь светился. Большой чёрный глаз глядел внимательно и доверчиво. Непослушными в варежках пальцами Миша развернул фантик, и петушок осторожно щёлкнул клювом, беря конфету. — У меня ещё есть, — сказал Миша, задыхаясь от радости. — Хочешь? Диковинный зверь хотел и, придя в восторг от шоколада, ел их одну за другой. Наконец, пошевелив рукой в пустом кармане, Миша виновато повёл плечами. — Похоже, эта была последняя. Прости, что так мало принёс. Я очень рад, что ты меня разбудил и что я сюда пришёл. Хочешь, завтра ещё приду? — и, протянув руку, он погладил золотые пёрышки на петушиной шее. Но петушок покачал головой, пристально глядя на Мишу, а затем вдруг склонил голову, словно приглашая забраться к нему на спину. Он был большой, выше самого Миши, словно и не петушок вовсе, а целая лошадь, и, вскарабкавшись на него, Миша крепко обнял его за шею. Золотые крылья плеснули в воздухе с обеих сторон от него и, легко оторвавшись от пола, петушок устремился в дверной проём. Вьюга накинулась было на них злобно воющим волком, но Миша только теснее прижался к петушку, а тот рванулся вверх, золотой молнией пронизал тучи и скрылся за ними от снега и ветра. Теперь они летели над облаками, кремово-розовыми здесь, выше метели, ниже спящего солнца. Миша беспорядочно вертел головой, тонкие верхние облака, похожие на сахарную вату, задевали его лицо, золотые перья разбрасывали всюду отблески света, а далеко впереди ткались очертания чудесного замка... ...когда лучи утреннего света скользнули по Мишиной щеке, ему показалось, это золотой петушок погладил его крылом. Миша сонно забормотал что-то, потянулся обнять петушка и... едва не свалился с кровати. Он разочарованно осмотрелся: вокруг была та же комната, словно он и не поднимался ночью на чердак, и не видел там чудесного золотого петушка, и не летел на нём в чудесный облачный замок... — Проснулся, лежебока, — лукаво усмехнулась бабушка, заглянув в комнату. — Откуда это у тебя перья в волосах? Из подушки, что ли, выбились? Миша взъерошил волосы пятёрней. На ладони осталось лежать длинное золотисто-рыжее перо.