О смерти и любви

Волосы Сераны цвета воронова крыла. Вечереет. Солнце скрывается за горизонтом, Массер наливается кровью, Секунда — свинцом. Серана сбрасывает капюшон, свет лун вплетается в её причудливые змеистые косы, и, глядя на неё, Стражница Рассвета впервые задумывается о том, что, как бы ярко ни светило солнце, оно всё равно уступит небосвод лунам, а значит, у детей ночи столько же прав на этот мир, сколько у детей дня. Рядом с пламенеющими глазами Сераны блекнет Массер. Поначалу она стыдится своей охоты. Днём даже пробует человеческую еду, а ночью, становясь в дозор, выжидает, пока довакин уснёт, чтобы бесшумно скользнуть за деревья, раствориться в тенях и, вынырнув из мрака, вонзить клыки в горячую оленью шею. Утром её выдают виновато бегающие глаза. «У тебя же всё на лице написано», — думает Сильвана, но не знает, как сказать об этом Серане. В Вайтран они приходят на закате, и всё, чего хочет довакин после долгого перехода, — упасть на кровать и забыться сном. Но Серана переминается с ноги на ногу на пороге Дома тёплых ветров, покусывает губы и старательно отводит взгляд. — Я... знаешь, после двухсот лет сна приходится заново учиться доверять себе. Ты уверена, что хочешь ночевать со мной под одной крышей? После двух недель пути с ночёвками в спальнике у лесной эльфийки ломит все кости, вечерняя прохлада назойливо заползает под воротник, и хочется чертыхнуться, но Сильвана молча прячет ключи и поворачивает к воротам. Разводя костёр вдали от городских стен, она не может не видеть, как беспокойно озирается и потягивает носом воздух Серана. — Послушай, — угрюмо роняет довакин, ломая сухие веточки, — я знаю, что ты охотишься по ночам. Я знаю, что ты голодна и человеческая пища не может утолить этот голод. Не жди, пока я усну. Ступай. Серана как будто хочет возразить, но Сильвана упрямо вскидывает руку, и вампирша уходит, коротко кивнув. Эльфийка не знает, чего теперь ждать. Ей уже кажется, что она всю ночь пролежит без сна, но усталость берёт своё, и довакин засыпает, едва добравшись до спальника. Запах оленьих отбивных будит её на рассвете. Приоткрыв глаза, Сильвана видит, как Серана поворачивает над огнём вертел, и почему-то от этого костерка в скайримской глуши веет таким теплом, что к глазам подступают слёзы. Довакин притворяется, будто это со сна. Когда, вывалившись из очередного нордского склепа, Сильвана плюхается прямо на ступеньки и, не в силах идти дальше, принимается перебирать трофеи, Серана впервые садится рядом, смотрит участливо, с интересом. — Интересный посох, — вдруг замечает она. Эльфийка нашаривает только что отброшенную палку, вертит её в руках, но ничего особенного по-прежнему не видит: работа Изгоев, как там они его называли? Посох гнева ворожей, кажется. — Бери, если тебе нравится. — Спасибо. Я верну, когда... ну, ты понимаешь... когда всё закончится. — Ой, да бери совсем, — отмахивается довакин. — Мне такого не надо. Стоит ли говорить, что в руках Сераны он становится смертоносным оружием?.. На Двуглавом Пике, закованная в эбонитовые доспехи, она бросается в самую гущу боя, и вскоре эльфийка, выпускающая в небо стрелу за стрелой, теряет её из виду. Наконец, дракон безвольно обмякает, припав к земле, и Сильвана очертя голову мчится к месту битвы. Серана стоит на четвереньках, и лицо у неё серое. Лохмотья драконьего жреца валяются на снегу, но эльфийка на них не смотрит. Упав на землю рядом с вампиршей, Сильвана хватает её запястья и лихорадочно шепчет заклинание. Кожа Сераны медленно наполняется цветом, тело перестаёт дрожать, она поднимает голову и смотрит на Стражницу Рассвета, не мигая. — Я... это необязательно... меня ведь так просто не убьёшь, — сбивчиво шепчет она, но довакин продолжает читать заклинание, и Серана наконец выдыхает: — С-спасибо... — Знаешь, я ведь... очень боялась признаться... ну, в том, что охочусь... — она ещё тяжело дышит, привалившись к боку эльфийки: привал они устроили, не спускаясь с гор. Сильвана неуверенно поводит плечами. — Серьёзно, мне было страшно... что ты не захочешь, чтобы я шла с тобой. Худший из моих страхов, с самого детства, — вдруг признаётся она, — остаться одной. Полуобернувшись к Серане, довакин крепко сжимает её ладонь. — Я поручилась за тебя перед Израном. — Голос у Стражницы Рассвета глухой, охрипший. — Я верю тебе, Серана. Я пойду с тобой до конца — если понадобится, то и дальше. Ты больше не будешь одна. С минуту они смотрят друг другу в глаза, и тишина, повисшая в воздухе между ними, начинает искрить. Сильвана отворачивается первой, чувствуя, что не вынесет больше этого взгляда, что сорвётся, и тогда... тогда... — Ладно, а чего боишься ты? — Серана старается разрядить слишком уж серьёзную обстановку. Эльфийка растерянно улыбается. — Пожалуйста... не поднимай больше трупы морозных пауков... я не могу слышать это шуршание у себя за спиной... Вампирша заливисто хохочет, и от этого сладкого смеха эльфийке хочется выть. — Хорошо. Я не буду. «Мой самый страшный кошмар, — думает Сильвана, запрокинув голову и глядя в небо, — услышать, что я не нужна тебе». Она засыпает, устроив голову на коленях у Сераны: сегодня вампирша слишком слаба, чтобы охотиться, но эльфийке ни капли не страшно почувствовать её клыки на своей шее. В конце концов, это будет самая сладкая мука.