все и ничего

       Они смеются над тобой. Все четверо. Все эти четыре пары глаз видят в тебе клоуна. Они видят в тебе клоуна, не стыдясь смотреть прямо тебе в глаза. На их лицах не было смущения.        Их веселье показалось тебе в какой-то момент слишком заразительным, и ты не сдержал смешка. Одновременно в твоих глазах вспыхнули искры досады. Ты хотел взять себя в руки и сказал только: «замолчите». Но все смеялись, смеялись, смеялись — это их стандартная реакция на любое твое слово или действие.        Ладони обхватывают твое лицо, кто-то лукаво и ядовито шепчет, опаляя жаром: «Все в порядке, Саймон. Тебя же все так любят, так почему же ты такой нервный?»        Ник всегда был в каком-то смысле твоим слабым местом, самой болевой и чувствительной точкой из всех, какие у тебя имелись на сегодняшний день. Ты мог по этому поводу чувствовать себя уязвимым, но ты не мог допустить, чтобы эта самая рана была когда-либо вспорота.        Ты не можешь допустить, чтобы Ник в один прекрасный день заметил твое уязвимое место — например, ты бы почувствовал необъяснимый испуг. Поэтому ты напрягся и постарался ничем себя не выдать.        Ладони спускаются все ниже, к уровню горла — там, где проходит тонкая кожа нервов. Если он хоть немного надавит, то может задеть более важную артерию, которая приводит в движение все твои системы — и тем самым жизненно важные центры. Он сможет запросто задушить тебя, и не то чтобы ты этому воспротивишься. Тебе ведь кажется это забавным. Им всем покажется это забавным.        Он прижимается к твоему бедру, легко и невесомо касается губами твоей шеи. Он мог бы сделать много больше, чем позволяет себе сейчас. Но от того, что Ник задействовал минимум из своих возможностей, в тебе зарождается неподдельный страх.        С твоей стороны правильным было бы, конечно, сбежать, но это было бы эгоистично, потому что обратного хода у тебя уже не осталось. Все твои ушедшие воспоминания и развитие сюжетов останавливаются в том месте, где рука Ника, прижавшись к твоему животу, подбирается к нижней части бедра.        Он прижимает тебя еще ближе. Еще. Еще. Еще. Он кусает твои губы, а потом, чуть отступив назад, слизывает остатки крови с твоих губ. Он делает это так мягко, что этот маленький акт кажется тебе греховным и целомудренным, а молчание — красноречивым намеком, что тебе можно отвечать.        Но отвечать не приходится, потому что.        Потому что ты просыпаешься. Твои руки обернуты вокруг талии Ника, и ты крепко прижимаешь его к себе всей своей источающей ужас и печаль силой. Тебе не хочется ослаблять хватку, равно как и не хочется упускать Ника из виду.        Но он тебя знает. Он почувствует, что что-то здесь не так. И потом, повернувшись к тебе лицом, сиплым ото сна голосом обязательно спросит:        — Опять кошмар, Чарли?        И ты ответишь:        — Не опять, а снова.