Love like you

      «Таких, как ты, я не встречал. Таких засранцев, конечно же».       Рождественские праздники проходили мирно. Стремительно утекало время, когда улицы усыпаны снегом и бегущими людьми. Тецуро смотрел на них, и все, что ему оставалось — мотаться по Косой аллее, поздравлять случайных прохожих и рассматривать витрины.       Мимо пролетали миниатюрные Санта-Клаусы, бродили по карнизам снеговички. Отдавали честь выставленные в ряд оловянные солдатики. Каждый магазин в это время наполнялся волшебством даже больше, чем всегда, а он в свои пятнадцать, пока сверстники пытались казаться взрослее, не мог отвести взгляд от летающих фей. И морщил нос, когда вперемешку со снегом сыпалась волшебная пыльца.       Трехэтажный магазинчик с огромными фигурами рыжих мужчин пестрел круглый год, а в этот период походил на огромную елочную игрушку. Ко входным дверям приклеены леденцы-хохотунчики — они хихикали во рту вместе с хлопками взрывной карамели; вниз по перилам летели игрушки друг за другом в сугробы.       Тецуро обернулся к идущим за руки женщинам — пышной, со снежинками в кудрях, и высокой, в очках с тонкой оправой и морщинками у губ.       — Я зайду в лавку Уизли!       Внутри помещение оказалось украшено не менее роскошно: летали над головами огоньки, что переливались изумрудным, багряным, жёлтым; по разным углам стояли бочки с мармеладом; полки ломились от обилия различных магических хитростей и подарков в упаковках с рождественскими узорами. Золотое сияние, что окутывало помещение, приобретало теплые, праздничные оттенки.       Тецуро с внутренним трепетом блуждал между стеллажами и изучал содержимое полок. Брал склянки с приворотными зельями, с успокаивающими пилюлями, вертел в руках упаковки со сладкими пастилками. Смотрел на все это и вспоминал, как тратил десятки галеонов на сладости и ловушки для Цукишимы. Годы шли, а успеха они так и не возымели.       Цель достичь удалось, когда стало не нужно, да и если оглянуться назад, казалась она до ужаса тупой.       — А вот и наш любитель розыгрышей!       Тецуро едва не выронил брошь в форме орхидеи.       Близнецы, как и прежде, смотрели со сдержанным озорством, баловались синхронным разговором и не упускали возможность застать врасплох. Но в этот раз их отличала деталь, на которую подросток моментально обратил внимание.       — Что это на вас?       Будучи постоянным клиентом, он не чувствовал дискомфорта, когда задавал подобные вопросы. В конце концов, ему с Котаро и Кейджи даже скидку дали, какое стеснение?       — А мне вы скидку не давали! — кричал полный мужчина с рыжими волосами, когда узнал.       Тецуро - тогда еще третьекурсник - был уверен, что скидку отберут, пока мужчина не взглянул в его глаза. Под давлением чужого негодования Кейджи и Котаро мялись рядом, но, взглянув и на них, мужчина молчал. Молчал. А потом махнул рукой.       — Надеюсь, Хогвартс останется цел, — пробормотал он и ушел на второй этаж.       Мужчины взглянули на свои свитера.       — Точно, — понимающе усмехнулся один из них, — мы же всегда уходили в отпуск на Рождество.       — У тебя не было шанса увидеть наш рождественский прикид, — подхватил второй.       — Наша мама вяжет нам свитера на каждое Рождество.       — У Рона в этом году особенно прекрасный.       — Подарим ему портрет с его лицом в тот момент, когда он его увидел?       — Лучше еще один свитер.       — С изображением его лица в тот момент.       Близнецы продолжали сыпать идеями, как в очередной раз заставить младшего брата — того самого, который негодовал от скидки каким-то детям — ненавидеть то, что они семья.       Тецуро продолжал пялиться на их свитера.       И понимал, что никогда и ничего не хотел так сильно, как такой свитер.       — Мам!       Женщины шли за руки. Каждая прижимала к груди по бумажному пакету с изображением улыбающегося пирога.       Скользя по гололедице, в их сторону несся Тецуро. И верещал, как сирена.       — Мам! Мам! Мам!       — Тецуро, сынок, тише! — прокричала та, что в очках.       Она едва не выронила свой пакет, когда схватила сына. Тот пытался встать прямо, едва не опрокинул маму вместе с собой, но, наконец, угомонился под обеспокоенный взгляд той, чьи кудри распадались по плечам.       Обе женщины придерживали шебутного сына, пока он, еле отдышавшись, все же не крикнул:       — Швейный магазин! Мне нужны пряжа и спицы!       Женщины обменялись удивленными взглядами. Повернулись к восторженному юноше. И, пожав плечами, синхронно кивнули.

***

      — Хэ-э-эй, ты приехал, че-е-е-ел…л… Ч… Чел?       Превратившееся в междометия приветствие можно было принять за комплимент, и Тецуро, крутящийся возле зеркала, обернулся.       На рождественские каникулы Кейджи и Котаро остались в Хогвартсе, но, когда Тецуро утром приехал, не застал их на месте.       Сейчас они стояли в дверях, словно каменные болванчики. Закуски и фрукты в их руках имели все риски выпасть.       Тецуро для большего эффекта развел руки в стороны.       — Ну как? Отпад?       — Я… — попытался пробормотать Кейджи. Как и у Котаро, все его слова превратились в непонятные мычания и кряхтения.       Щёки друзей вдруг синхронно надулись. Тецуро с непониманием смотрел на них, но когда раздался первый хрюк, закатил глаза.       — Нет, парни, вы меня не переубедите! Это круто!       — Это гребаный леопард, чел! — не выдержал Котаро и расхохотался.       — Долго из сафари добираться пришлось? — откровенно ржал Кейджи рядом с ним.       — Да ну вас в мерлинову задницу!       Тецуро вновь отвернулся к зеркалу.       Леопардовый узор на свитере вышел не идеально, но он вязал все каникулы, наслушался поучений от волшебных спиц и ими же исколол пальцы. Никто не посмеет говорить, что его свитер — отстой. Это — высший пилотаж! Мамы так и сказали.       — Ну ладно-ладно, — закинул руку на его плечо Кейджи. Он улыбался, как и Котаро, который появился в отражении рядом, — отличный свитер.       — Да, прекрасный свитер, — поддакнул Котаро.       — Наверняка очень мягкий.       — И очень теплый.       — Хотя не знаю, зачем на сафари теплые свитера.       Тецуро пихнул локтями в животы каждого.       — Что, спелись за каникулы, да? Спелись?       — Ну да, мы спелись друг с другом, а ты — с представителями семейства кошачьих, — не унимался Кейджи.       В ответ Тецуро перешел к шутливым пинкам то одной задницы, то другой. Владельцы задниц пендели ему возвращали.       В конце концов, первым не выдержал тот, кто начал. Подняв руки вверх в немом признании своего проигрыша, он свалился на кровать Котаро.       — Лучше расскажите, что было в Хогвартсе? Почему ты все еще с белыми волосами? Мы изучали десятки заклинаний, отменяющих неудачные. Для изменения внешности в том числе. Я думал, вы за каникулы что-то с этим сделаете.       Котаро, усевшись ему на живот (Котаро, ты тяжелый, как танк, слезь нахрен!), демонстративно поправил белые пряди.       — Да не, мне и так нравится. Теперь я похож на сову.       — Если посмотреть, то Кейджи тоже на сову похож, — сдавленно пробормотал Тецуро, — на Болла!       Матрац прогнулся под задницей севшего рядом Кейджи.       — Ну, а ты на кота. В этом-то свитере.       Кейджи какое-то время смотрел на Котаро, оседлавшего живот Тецуро. На Тецуро, который пытался тыкать в бедро то одного, то другого. Смотрел-смотрел, а потом как следует ткнул его между ребер, чем вырвал неожиданный для всех визг. Или мяуканье. Было сложно разобрать, потому он пробовал снова, пока не получил по рукам.       Спихнув с себя ржущего друга, Тецуро вздохнул и осторожно спросил:       — Ну, а в остальном что?       Из-за ситуации в башне Рейвенкло Тецуро едва не разругался с Кейджи. Впервые за четыре года дружбы, стоит заметить, потому что:       — С какого хрена мы должны отбывать наказание, если защищали Цукишиму?!       Теперь Тецуро усердно старался не упоминать Цукишиму напрямую, но надеялся, что о нем или не будет новостей, или будут, но хорошие.       Что с тем боггартом? В тот раз Котаро и Кейджи загнали его обратно в тумбочку. Вообще непонятно, как простая тумбочка смогла держать боггарта такой силы, но все же.       Что с Цукишимой? Он пытался хоть что-то с этим всем делать? Тецуро мог с уверенностью сказать, что сложа руки этот кусок упрямства сидеть не стал бы, и вместе с этим в голове всплывал образ полного злости взгляда.       Это было странно. Тецуро, вспоминая о Цукишиме, больше не чувствовал желания бесить или получать прежние подколки. Раньше это имело хоть какой-то смысл, а теперь… Возможно, он не хотел иметь ничего общего с Цукишимой в принципе, но время от времени еле держался, чтобы не подойти в коридоре и не спросить «Как ты?».       Или не спросить о нем в письмах друзьям.       Он вообще слишком часто его вспоминал.       То, что при редких столкновениях их взгляды больше не встречались.       То, как Цукишима словно исчез из коридоров — настолько редко он попадался на глаза. Реже обычного.       И вспоминал то, как, прощаясь с друзьями, долго смотрел на дверь. Словно могло случиться чудо, и Цукишима вышел бы следом. Просто вышел.       Многое из того, что он делал раньше, теперь казалось неуместным. Но при этом появилось новое, которое вводило в недоумение.       Например, вопросы.       Он задавался множеством вопросов, которые, откровенно говоря, мало волновали его ранее. И были совершенно не к месту в свете их отношений или той ночной ситуации.       Как встречал Цукишима Рождество? Он остался в Хогвартсе или поехал домой? К семье? К родственнику, в которого превратился боггарт?       Тецуро не знал ни ответов, ни причин, почему вообще об этом думал, и в бешенстве пихал в рот лишнюю вафлю под спокойные взгляды мам.       — Новостей никаких, — принялся докладывать Котаро. — В Хогвартсе на Рождество оставались всего несколько человек. Из Рейвенкло вообще только Цукишима.       Тецуро непроизвольно дернулся на названное имя.       Все две недели наказания Кейджи его даже слышать не желал, но сейчас непривычное спокойствие на его лице только подогревало желание уточнить.       — Цукишима?       — Он мало появлялся в коридорах, — бесцветно проговорил Кейджи, — а однажды я его встретил в тренировочном зале. Ну, где дуэли. Он пытался практиковать «Риддикулус».       Тецуро подскочил. Взгляд скользил с Кейджи на Котаро и обратно, и их лица подтверждали сказанное.       — Он дурак? — неверяще пробормотал Тецуро.       Этот малолетка мог бы обратиться к нему, и Тецуро бы помог. Он сам предлагал! Как у учителей поворачивались языки называть Цукишиму умным?!       Горький смешок вырвался из груди вопреки желанию. Это скорее он, Тецуро, пустоголовый, раз так просто забыл прошедшие годы. Если бы кто-то, подобный себе, предложил помощь, он бы скорее кинул в него заклятие фурункулёза.       — Он сам разберется, Тецуро.       Подросток долго не мог отвести взгляд от синих глаз друга. Он был полон понимания. Тецуро сам себя временами не понимал, но это мог сделать Кейджи, и возможно, стоило ему довериться.       Цукишима дал однозначный ответ, и, если подумать, это правда так. Жизнь Цукишимы — не его, Тецуро, дело.       Сожаления, смешанные с негодованием и оттого ещё более бесполезные, он глушил разговорами о пустом и поеданием принесенных сладостей.

***

      — Ради святого Мерлина, Тецуро, однажды твои нитки перестанут пытаться меня убить!       Утро каждого дня теперь начиналось куда веселее. Хотя, возможно, это не то веселье, которого он хотел.       Котаро в очередной раз едва не свалился, запутавшись в нитках. Тецуро в очередной раз получил от Кейджи за слишком громкий смех над этим. Шоё в очередной раз проснулся от их общих криков. Заклинание по заматыванию ниток разучивали всей комнатой и овладели им в совершенстве.       Дни летели по обычной траектории, в которой Тецуро жил спокойно. Его жизнь — хаос, в котором был лишь общий сценарий.       Он любил носиться по коридорам, спонтанно выпрыгивать на прогулки по ночному замку и раскидывать нитки по комнате. В Хогсмиде он закупал их чуть ли не на все карманные от родителей.       Соседи негодовали. Соседям это не нравилось, и он задабривал их шарфами.       Котаро без стеснения называл их «стрёмными». Тецуро было плевать. Тецуро был счастлив видеть на их шеях плотные сплетения ниток, и единственным, кто радовался наравне с ним, был только Шоё. Он без устали обматывался своим шарфом с изображением апельсинок и носился, размахивая им, словно хвостом. В такие моменты Тецуро чувствовал к нему беспричинную нежность.       В свой пуховый шарф он кутался, словно в кокон. Обматывал вокруг шеи четыре раза, и тот все равно болтался в районе щиколоток, подметая хрустящие сугробы.       Шарф продолжал болтаться, как хвост, а снег продолжал хрустеть под ногами, когда у озера показались завитки светлых прядей.       Цукишима что-то тихо бормотал, вычитывая с пожелтевших страниц теории. Весь настолько сосредоточенный, что Тецуро изо всех сил откидывал глупую мысль как следует его напугать. Вместо этого он присмотрелся к написанному на странице.       — Ух ты, классная книга! Я из нее много интересного узнал! — не сдержал он восторженного вздоха.       Когда Цукишима обернулся — слишком резко для спокойного человека, — в его взгляде Тецуро видел лишь растерянность, которую сменило непонимание. К слову, Тецуро тоже не так чтобы сильно понимал, что происходило.       — Что? — спустя секунды молчания донеслось до него.       Цукишима продолжал смотреть с тем же непониманием, но к нему добавилось возмущение, когда Тецуро, недолго думая, плюхнулся на снег рядом с ним. Всяко лучше, чем сверху вниз пялиться.       — Я говорю — классная книжка! В ней много крутых заклинаний и всего такого. Только я не согласен с создателями, — выпуская изо рта клубы пара, важно проговорил он, — они говорят, что палочке нужно приказывать. Я думаю, что очень важно быть с ней в сотрудничестве.       Гриффиндорец выудил из внутреннего кармана палочку. На фоне белого снега отчетливо виднелась ее лакированная поверхность, и Тецуро не без гордости крутанул вновь, демонстрируя.       — Она, — приподнял он руку с палочкой, — подчиняется моим приказам. Это так. Палочка бесполезна без волшебника, но и волшебник без палочки маловато может. Я могу попробовать приказать ей. Например, искры!       Сноп изумрудных искр, едва вырвавшись из конца палочки, мгновенно осел. На снежном полотне остались точки сажи, словно родинки на шее Кея, которые Тецуро заметил еще во время той встречи в столовой. Сколько их было? Две? Три? Одна на задней стороне шеи — ее он увидел, когда подходил. Другая под ухом — она была видна, когда он сел рядом. Где была третья?       Тецуро позволил себе задержать взгляд на следах от искр дольше, чем на пару секунд, прежде чем мягко, но настойчиво проговорить:       — Искры!       Яркий фейерверк озарил зимнее небо. Расчертил, словно карандаш по белому листу, которых он изрисовал в детстве сотни.       Искры отчётливо сверкали на фоне серого полотна, а кончик палочки продолжал выпускать их из себя десятками. Они сыпались друг за другом, перекрывая те, что угасли. Некоторые оседали у ног, и Тецуро разворошил снег, чтобы скрыть следы сажи.       Лишь спустя пару секунд все успокоилось, и он, с улыбкой одарив взглядом верную палочку, весело воскликнул:       — Круто, да? У меня палочка из тиса с… Эй!       Когда он повернулся в ту сторону, где сидел Цукишима, надежды завязать разговор рассыпались, как искры секунды назад.       — Ну эй...       Рядом — примятый чужой горделивой задницей снег, а поодаль — стремительно исчезающая высокая фигура.       Вот и поговорили.       Тецуро недовольно фыркнул в шарф.

***

      Попытаться построить с Цукишимой нормальный диалог стало очередной гиперфиксацией.       Тецуро изо всех сил пытался отдавать себе отчет в абсурдности каждого недодиалога, случись он в коридоре, столовой или даже туалете, но слова вылетали сами по себе. Раз за разом оповещая о невкусном супе-пюре на обед или высоком балле на Зельеварении, Тецуро понимал, что сделал глупость, только когда видел удаляющуюся фигуру.       Вопросы «Зачем?» или «Почему?» он себе не задавал. Просто продолжал гнуть свое.       Когда же в очередной раз Цукишима развернулся, не обронив и слова, вопросы задавать взялись друзья.       — Чел, — решительно начал Котаро.       Он, как и Кейджи, молчал весь путь до комнаты, пока у Тецуро перед глазами все еще стояла картина скачущих от быстрого шага завитков. У Цукишимы значительно отросли волосы. Насколько много он занимался, раз не постригся?       Отвлечься от мыслей о чужой стрижке удалось, когда его позвали снова.       — Слушай, — вступил Кейджи, — мы тебя, конечно, не осуждаем…       — Но какого хрена происходит?       — Вы о чем? — взгляды друзей приобрели долю сочувствия. — Да чего с вами? Что за вопросы?       Котаро и Кейджи обменялись долгими взглядами, прежде чем последний уточнил:       — А ты с каких пор задружиться с Цукишимой пытаешься?       Со стороны кровати Шоё донёсся удивленный квак.       — А разве они все это время не были друзьями? Ну, Тецуро и Цукиши…ма…       Стоило вопросу оказаться озвученным, как щёки младшего приобрели такой насыщенный оттенок красного, что Тецуро едва сдержал восхищенные комплименты. Такой красной была помада одной из мам, но он никогда не видел, чтобы настолько стремительно и ярко краснел кто-то!       — Я-я-я!!! Ну, что вы так смотрите? Я правда думал, что они друзья! Тецуро целыми днями только о Цукишиме болтает. Цукишима всегда берет книги, которые были у Тецуро! Я же с вами живу, я знаю эти книги! Они вечно все исчерканы и исписаны пометками, как лучше! Мы с Цукишимой несколько раз на Защите вместе сидели, так он только и делал, что гундел, — Шоё вдруг стал хмурым и, пальцами изобразив очки, недовольно забормотал, действительно напоминая одного определенного персонажа, — «Этот недоумок. Этот неряха… Неужели нельзя аккуратнее…» — выражение растерянности вернулось обратно, и Шоё, забыв убрать очки-пальцы, вновь заговорил своим обычным тоном. — Потому я всегда думал, что вы и так друзья, просто… Просто как Цукишима с Тобио! Они все время ругаются, но Цукишима все равно с ним водится. По-нормальному он дружит только с Ямагучи. Ну, и Ячи, но это потому, что Ямагучи дружит с Ячи, и в общем… С остальными — и со мной, кстати — он такой, будто видеть нас не хочет, но общается. Это его нормальное состояние!       Едва дослушав, Котаро восторженно заухал и упал рядом с Шоё. Тот испуганно дернулся, а следом густо покраснел, когда крепкая рука соседа обхватила шею, а другая принялась трепать рыжую шевелюру.       — Нет-нет-нет, малыш-Шоё! — вопил Котаро. — Цукишима упрямо игнорит нашего безнадежно влюбленного Тецуро! Дружбой тут даже не пахнет, но я и не думал, что эти книги хоть кто-то будет после него читать!       — Стой! — обалдело пялился на соседей Тецуро и остановил взгляд на едва соображающем от смущения Шоё. — А почему мои-то?!       Тот какое-то время мялся, прежде чем пробормотать:       — Честно говоря… Если он занимается по книгам, где нет твоих приписок… В общем, не так уж хорошо у него это получается. Не катастрофично! Он же отличник! Но с твоими приписками… У него многие спрашивают, что он делает, он дает книгу, но никто твои писульки разобрать не может, так что… Хотя на Заклинаниях и Зельеварении он справляется сам. В этом он вообще крут! Недавно сам сделал зелье, выводящее чернила, и повыводил все твои записки в книгах!       — Что-о-о-о-о-о! — завопил Тецуро, перебивая смех Котаро и Кейджи.       — То есть… — еле выговаривал слова Котаро. — То есть, парень-то реально заманался, Тецу!       — Главное, чтобы в следующий раз он не сделал зелье, растворяющее Тецуро, — смеялся Кейджи. Тецуро не пожалел для него возмущенного пинка.       Он начал вышагивать по комнате, прижав пальцы к вискам.       — То есть, он признает, что я умный…       — В Защите От Темных Искусств, — поправил Шоё.       — В Защите От Темных Искусств! — подхватил Тецуро. — Но все равно остается противным педантом! Чертов Цукишима!       — Но при этом свою влюбленность ты не отрицаешь.       Тецуро готовился взвыть.       — Да хватит вам! Со второго года одно и то же!       Это имело все шансы перерасти в настоящую войну, но стук отвлек от дальнейших причитаний.       За окном сидела черная сова со встрепанными перьями и недовольной мордочкой.       — Абердин!       Холодный ветер встрепал балдахины, стоило приоткрыть окно. Сова — почти по-человечески умная — поспешила пересесть на вытянутую руку хозяина. К лапке было аккуратно привязано письмо.       Гладкие перья, холодные от январских морозов, скользнули по руке, отчего подросток вздрогнул и погладил птицу по голове. Бедняга выглядел невероятно уставшим.       Котаро, продолжающий тискать Шоё, приветственно ухукнул.       Выудив из чехла письмо, Тецуро вновь погладил птицу.       — Лети в Совятню. Я позже принесу вкусненького.       Ветер, вновь ворвавшийся через открытое окно, встрепал черные пряди и расправленный лист.       Текст на нем распечатан на принтере. Тецуро к этому привык, хотя закорючки Козуме читать было веселее. Жаль, что тому неудобно строчить поэмы вручную, но Тецуро полноправно взял эту обязанность на себя и писал даже более неряшливо, чем обычно, чтобы Козуме, лишивший его веселья, не оставался без него в своем маггловском мире.       Конечно, можно при помощи магии перевести текст из головы на бумагу. Это вышло бы каллиграфично, но в письме, написанном от руки, больше души, и Тецуро полагал, что будет круто вложить в него всю-всю душу!       Бросив строгие взгляды на друзей, которые начали обсуждать тренировки по Квиддичу, гриффиндорец схватил перо, пузырек чернил и унесся из комнаты. Написанное другом детства хотелось прочесть в тишине, без раздражающих факторов.       То, что Козуме предпочел магии программирование и скучные школьные уроки, никогда не переставало удивлять Тецуро. Он-то временами даже еду себе не брал, а притягивал палочкой. Но выбор друга принял давно, как и то, что теперь им оставались лишь письма и встречи на каникулах.       С годами у них появлялись разные увлечения. Разные люди рядом и разные взгляды, и временами Тецуро был уверен, что полученное письмо — последнее. Что, отправляя ответ, свой он не получит, но Абердин — сова, названная в честь города, в котором он родился и жил с мамами — раз за разом приносил письмо. В нем обычно молчаливый Козуме расписывал события на несколько листов, рассказывал об учебе или играх, о секции по волейболу, в которой остался, и обо всем, что Тецуро не мог видеть сам. Но мог читать. И перечитывать отложенные в отдельную коробочку воспоминания.       Так и сейчас, сев на камень возле озера, он разгладил примятые края листков.

***

      «Привет!       Здорово, что ты сдал все экзамены на «отлично». Я, кстати, ни разу не сомневался, что ты сможешь. Ты вообще зря волнуешься о своих знаниях. Если это успокоит, то я вообще ничего не знаю об этих двоичных системах вычисления. Ты точно справишься, прекращай болтать о том, как мало можешь.       Сколько длилась твоя ангина? Прекрати ходить с голой шеей, или я свяжу тебе шарф! И начни нормально питаться. Не оправдывайся тем, что летом есть не хочется — сейчас уже зима! Ешь больше мяса и овощей. Если твоя мама еще раз пожалуется, что ты исхудал, я приеду на метле и ею тебя отделаю как следует.       Как идет подготовка к поступлению в старшую школу? Хотя, если ты уже программы простенькие пишешь, то не думаю, что возникнут проблемы. Они многое потеряют, если не возьмут тебя.       Видел фото. Знаешь... Половина Хогвартса выглядит и того хлеще из-за экспериментов с заклинаниями или генетики, но мне все еще странно осознавать, что ты на такое решился. Обесцвечивание маггловскими средствами... Отправить тебе со следующей совой зелье для укрепления волос? Мы такие еще на втором курсе проходили.       Расскажи, что еще у тебя происходит, пока я расписываю своё.       В Хогвартсе все по-прежнему. Мы ходим на занятия, и я удивлен, как до сих пор никто не додумался ввести хоть какие-то предметы из маггловского мира. Не то чтобы я горю желанием учить алгебру. Чел, не пытайся переубедить, она скучная. Но мне мамы недавно прислали какую-то книгу с дополнительными материалами для школьников. Там были куски из программы химии, и, возможно, она неплохо сочеталась бы с Зельеварением.       Все смеются над моими свитерами. Говорят то же, что и ты, но я носить их не перестану, понятно?! Научился недавно делать новые узоры. Спицы почти перешли на мат. Подумываю их сменить.       Котаро и Кейджи все ждут весенней практики по маггловедению, чтобы с тобой познакомиться! Ну и в волейбол поиграть. Как следует проследи, чтобы к нашему прибытию спортзал был свободен, Котаро все уши прожужжал мне этим проклятущим волейболом. Даже я так его в школе не любил, а он ведь всего пару раз за мячом попрыгал. Так его отдубасил, что тот порвался. Восстанавливать отказываюсь. Котаро его весь изодрал. Он вообще в команде по Квиддичу загонщик! На кой ляд ему волейбол?! Шоё, кстати, тоже в команде. Помнишь, рыжий на фотке? Они вместе там эти свои дела делают.       У нас в следующем году СОВ, не знаю, как Котаро собирается все совмещать…»       Тецуро писал о многом. О заклинаниях, о пироге на завтрак. О картинах на стенах и зачарованном ковре, который скидывал с себя учащихся. О занятиях, контрольных и домашних заданиях.       О том, как у озера холодно, и о том, как он здесь пускал искры.       Скрип пера по бумаге стих.       Вспоминая, как Цукишима в тот раз — и во все последующие, кстати — проигнорировал его, пришло простое осознание: ни в жизни, ни в письмах насмехаться над ним больше не хотелось.       Каждое письмо другу подкреплялось рассказами о том, как Тецуро попытался подкинуть вонючие мармеладки, но Цукишима их просто выкинул ему в лицо. Как подсовывал батончики, а Цукишима подсовывал их в ответ. Как лицо Цукишимы всегда оставалось непроницаемым, если он раскрывал пакости Тецуро.       Теперь же писать стало не о чем.       »…а Цукишима вырос еще на пару сантиметров. Обогнал меня, хотя я тоже вырос!»       Заворачивая письмо, он знал — речь вовсе не о том, как измерительная лента показала, что его рост остался неизменным.

***

      — Итак, правила дуэлей вы знаете! Никакого рукоприкладства, членовредительства и словесных перебранок! Сегодня мы с вами практикуем защиту и только ее! Первыми начнут Куроо Тецуро и Энношита Чикара!       Громогласный тон преподавательницы заглушил перешептывания учащихся.       Тецуро ухмыльнулся. Переглянувшись с Энношитой — учеником Рейвенкло и по совместительству членом команды по Квиддичу, — он шагнул на платформу под возбуждённый гвалт.       Каждый ученик четвертого курса знал, кто лучший в дуэлях, и если их начинали не с боя против Тецуро, то это не уроки Защиты От Темных Искусств.       Энношита выглядел максимально спокойным. Оглядывал площадку, по периметру которой были разложены матрацы.       Со стороны зрителей то и дело доносились выкрики из разряда «Ставлю на Куроо!» или «Взмыль ему шею, Энношита!», которые приглушил поднятый преподавательницей барьер.       Тецуро с улыбкой кивнул некоторым выкрикнувшим и перевел взгляд на однокурсника.       — Готов сегодня поваляться? — позволил он себе выпендрёж.       Ответом была улыбка и уверенный тон.       — Только когда отправлю валяться тебя.       После поклона они отошли на нужное расстояние и приняли боевые позы.       Глядя на серьёзного Энношиту, Тецуро подмигнул ему, чем вызвал очередную улыбку.       Энношита неплохой противник. Не был дураком, при всей своей невзрачности имел отличные оценки по предметам, на которые они вместе попадали, да и занимался, пожалуй, не меньше самого Тецуро.       Доходили разговоры, что клан Энношита был известен в восточных кругах, но, как и многие другие, несколько поколений назад его семья уехала из Японии. При этом она сохранила традиционные установки и многие заклинания. Вряд ли, конечно, четырнадцатилетний Чикара был посвящен в них, но, если бы Тецуро не чувствовал легкого волнения, не был бы собой.       Они практиковали защиту, а значит, кто-то должен напасть первым.       Энношита решился сделать свой ход.       — Дуро!       — Протего! — спокойно бросил Тецуро.       Барьер вышел слабым, и плечо, задетое заклинанием, отозвалось легкой болью.       — Что ты там говорил про поваляться?       Энношита улыбался, заметив болезненную гримасу на лице Тецуро, но тот не позволил ему продолжить.       — Баубиллиус!       Вторя движению выпрямленной руки, из конца палочки со скрежетом вырвалась ослепляющая молния. Она озарила белым светом площадку и стремительно пронеслась в сторону противника..       — Протего! — донесся до Тецуро приглушенный щитом крик.       Он с улыбкой наблюдал, как молния достигла пространства перед чужим лицом, растеклась по барьеру, и ее свет, словно полотно, отгородил волшебника.       Не позволяя себе потерять и секунду, Тецуро встал в нужную стойку и выкрикнул:       — Депульсо!       Ослепленный Энношита, не успев поставить нужной силы барьер, улетел прямиком на матрацы.       — Хэй-хэй-хэй! — донёсся со стороны трибун восторженный крик.       Тецуро, больше не отвлечённый боем, прислушался к шуму за барьером. Это был очередной короткий, но необычный бой, коими были любые, если он в них участвовал. Тецуро любил дуэли. И любил в них побеждать, потому позволил себе несколько секунд насладиться этой минутой славы.       Энношита лежал на матраце и пытался проморгаться, но время от времени тер глаза костяшками пальцев. Тецуро, подойдя, протянул ему руку.       — Ты в порядке?       Сфокусировавшись, юноша улыбнулся и протянул руку в ответ.       — В следующий раз на этом месте будешь ты.       — Посмотрим, — ухмыльнулся гриффиндорец. Он был уверен, что Энношита сделает для осуществления сказанного всё.       — Отличный бой, Куроо. Неплохая тактика, — раздался голос преподавательницы.       Согласно обновленным правилам дуэли, проигрывал тот, кто вылетел за пределы площадки. Победитель сражался со следующими, пока не вылетал сам или после третьего боя, и теперь ожидалось оглашение имени следующего.       Тецуро проводил взглядом сошедшего с платформы Энношиту и взглянул на преподавательницу. Кто же следующий?       — Извините, — раздался знакомый голос, — Энношиту зовет профессор Флитвик. Это касается Квиддича.       Тецуро резко обернулся.       У барьера Цукишима бесстрастно смотрел на преподавательницу и ждал, когда она примет решение.       Стоя на пьедестале, Тецуро смотрел сверху вниз, но с момента, как заметил Цукишиму, взгляд остался прикован к нему. К выглаженной, как и всегда, рубашке. К жилетке, педантично застегнутой на все пуговицы. К равнодушному лицу с острым носом.       Цукишима привычно игнорировал прямой взгляд гриффиндорца, и это в какой-то степени вызывало радость. Он был уверен — глупость случится сама собой, если их вгляды столкнутся хотя бы на секунду.       Но, даже понимая, что это к лучшему, странному желанию притянуть взгляд сопротивлялся с трудом. Оно усиливалось с каждым мгновением, проведенным Цукишимой в аудитории. Нарастало, и с трудом удавалось понять, почему десятки взглядов других не имели такого эффекта.       Почему глупости опережали мозги, когда Цукишима направился к двери с Энношитой.       И почему Тецуро в этот момент что есть силы крикнул:       — Цукишима Кей, вызываю на дуэль!       Удивленные шепотки возобновились. Торчащие волосы Котаро от удивления даже как-то увяли. Веселье на лице Кейджи сменила абсолютная усталость.       Он сделал это. Снова сделал хрень, и пораженное лицо Цукишимы свидетельствовало о том, что это именно хрень. Он никогда не был удивлен каким-либо словам Тецуро.       Кроме этих.       Тецуро хотел прибить себя на месте или закричать от ликования, когда Цукишима встретился с ним взглядом, в котором было столько неверия, что слова повторить хотелось снова. В это мгновение он едва расслышал, как преподавательница негодующе кричала:       — Куроо! Что ты такое говоришь?! С младшими нельзя вести дуэль, к тому же у него занятия!       Цукишима щурился и не отводил взгляд. Словно пытался понять, серьёзен ли Тецуро, и тот в ответ продолжал улыбаться.       — У нас окно. Могу ли я попробовать научиться новому у Куроо Тецуро?       Преподавательница, которой был обращен вопрос, пораженно молчала. Она смотрела то на одного, то на другого, пока наблюдающие буквально с ума сходили.       Громче всех раздавались голоса Котаро и Кейджи, рядом с которыми еще затесался Савамура, и Тецуро торжествующе подмигнул им, прежде чем вновь вернуть взгляд Цукишиме.       — Хорошо, — к удивлению Тецуро неуверенно проговорила преподавательница. — Хорошо! Я думаю, будет интересная практика для тебя и тех, кто наблюдает. Возможно, в будущем можно чаще такое устраивать. Цукишима, проходи. Энношита, почему ты все еще здесь? Тебя звал мистер Флитвик!       Энношита подскочил от испуга, а в следующую секунду, уносясь к двери, крикнул кому-то из своих:       — Потом расскажете, как все прошло!       Отверстие в барьере на секунду впустило весь шум зрителей, которые наблюдали, как Цукишима со своей неизменной осанкой прошел к платформе и встал напротив Тецуро. Тот с торжествующей улыбкой и внутренним трепетом изучал его лицо, совершенно спокойное вопреки обстановке.       — Ты, кажется, очень в себе уверен, — не удержался он.       Тецуро надеялся вывести Цукишиму на те же эмоции, но тот оставался непроницаем. Лишь пальцы сильнее стиснули палочку, вызывая больший трепет. Что ж, достаточно и этого.       — Цукишима, тебе небольшие бонусы. Если победишь, я освобожу тебя от некоторых занятий и зачту этот поединок на летних экзаменах. В остальном правила те же: никакого рукоприкладства и членовредительства. Проигрывает тот, кто оказывается на матраце.       Обменявшись с Цукишимой молчаливыми поклонами, Тецуро отошел на несколько шагов, но, стоило обернуться, как он увидел направленную в лицо палочку.       — Петрификус тоталус! — донесся крик.       — Протего! — прозрачным щитом, возведенным взмахом палочки, он отправил заклинание в сторону. — Все еще приказываешь своей палочке?!       — Веди бой без болтовни.       — Как скажешь! — счастливо прокричал Тецуро и решил, что подарить Цукишиме одно из любимых заклинаний — лучшая благодарность. — Силенцио!       — Финита!       Испуг в интонации радовал слух. Казалось, это не бой, а веселая беседа, от которой Тецуро не мог сбросить с лица счастливую улыбку.       Заклинание немоты легко помогло бы победить третьегодку, еще не изучавшего невербальное колдовство. В конце концов, если не можешь сказать заклинание, то палочка его не услышит, верно?       Судя по лицу Цукишимы, он тоже об этом знал, потому поспешил ответить:       — Фульгари!       Летящие верёвки Тецуро перехватил ответным:       — Фульгари, — позволяя им спутаться.       Он атаковал и защищался в своей причудливой манере. В один момент использовал стандартные щитовые заклинания, а в другой превращал бой в шутку. Например, вновь и вновь спутывал веревки или ловко уворачивался от щекочущих чар. Заклинание на медлительность, отправленное Цукишимой, едва не улетело в него же, и Тецуро почти подскочил от счастья, когда услышал тихий рык.       Очарование противника доходило до максимальной отметки, когда он не скрывал негодования, с выбившейся из общей копны прядью взмахивал рукой и отправлял заклинания одно за другим. Его серьёзность, словно этот бой мог кончиться либо победой, либо смертью, вызывала внутри эту порхающую щекотку, от которой хотелось беспрерывно смеяться.       Куроо нравилась эта настойчивость. Эта упёртость. Эта серьезность, и, будучи таким же серьезным, в ответ он использовал совершенно не серьёзные заклинания. Позволял летать вокруг Цукишимы птичкам, отвлекать того от заклинаний. Отправлял в него бутоны орхидей под хохот толпы и хохотал сам. Эта щекочущая легкость рвалась из него глупостями и смехом.       Цукишима терял терпение. Поджимал губы, то наступал, то защищался, и, в конце концов, вернулся к началу.       — Петрификус тоталус! — вновь раздался крик, но в тот момент, когда Тецуро возвёл барьер, вконец взбешенный Цукишима что есть сил закричал: — Вадивази!       Палочка, направленная на матрац, в следующую секунду указала на Тецуро. Застыв, тот наблюдал за летящим объектом. Неожиданно для себя он не мог понять, как реагировать, и взгляд сам собой скользнул по лицу противника.       Улыбка, растянувшая тонкие губы, была знакомой. Так же Цукишима улыбался, когда превратил огромный булыжник в чертову утку.       Заклинание сорвалось с губ вопреки собственным действиям.       — Даклифорс!       Летящий матрац на секунду сжался под воздействием заклинания, а в следующий момент резиновый бок громадной утки сбил траекторию прыжка. Волшебник, попытавшийся спастись бегством, оказался скинут с платформы.       Непонимание глушило звуки. В ушах шумело, пока под спиной прогибались пружины матраца. Что-то в потолке над головой удерживало на себе взгляд.        Глядя на люстру, Тецуро пытался понять, как давно она здесь. И почему даже сквозь барьер он так хорошо слышал крики.       — Он проиграл!       — С ума сойти, он проиграл!       — Он впервые проиграл! Обалдеть!       — Я ставил на тебя!       — Этот третьегодка! Вы видели, чего он учудил?       Сирена заглушила все посторонние шумы. Вопила и вопила, била по перепонкам даже сквозь ладони, что прикрыли уши. А когда стихла, до Тецуро донесся строгий голос:       — Не поднимать гвалт! Это всего лишь бой! Сохранять порядок.       Всего лишь бой, как и десятки до, но Тецуро лежал, пораженный, и это уже говорило о неординарности ситуации. Он еще никогда не оказывался на этом матраце побежденным. Но что невероятнее — он смотрел на потолок аудитории снизу вверх, и это не было унизительно. Это было интересно. В конце концов, серьёзно, как давно здесь висела эта люстра?       — До последнего не думала, что ты проиграешь, но результат ты видишь сам! — в тоне преподавательницы — улыбка и ликование, а в следующую секунду на фоне потолка возникает ее круглое лицо. — Сегодня ты показал хорошие заклинания. Ставлю «отлично».       Поднявшись с ее помощью, первое, с чем столкнулся Тецуро — ледяной взгляд желтых в этом свете глаз.       Цукишима смотрел перед собой. На его лице не отпечаталось и толики той гордости, что бывает у победителей. Во взгляде — сплошное недовольство, а лоб расчерчен все той же выбившейся прядью, которую будто и не замечал.       Тецуро хотел спросить, почему он так выглядит, когда преподавательница перебила его порывы:       — Цукишима, ты отлично справился. Все то, что планировалось изучить до Пасхи, ты уже знаешь, потому до весенних каникул теоретические занятия можешь пропускать.       В голосе женщины — сплошная гордость, и Тецуро хотел, чтобы хотя бы крупица ее отобразилась на лице Цукишимы. Тот выглядел, словно сам оказался на матраце. Когда Тецуро протянул руку для пожатия, получил в ответ молчание. Даже кивок Цукишима адресовал преподавательнице, прежде чем выйти через образовавшееся отверстие в барьере.       Вместе с ушедшим Цукишимой ушло и наслаждение от боя, оставив после себя досаду на чужое упрямство. Эта дуэль была невероятна. И Цукишима был невероятен. Почему бы ему не засунуть в задницу гордыню и не насладиться происходящим?

***

      — Я первым побегу! А вы возьмите корм Боллу и Абердину!       Аккурат ко дню Святого Валентина выпало столько снега, что бедный смотритель едва не сошёл с ума, пока расчищал дорожки. Белое полотно простиралось по территории замка, хрустели под ногами сугробы, устилали собой любимый берег Тецуро. Это мало пугало — озеро не замерзало никогда, а чтобы в зимнюю стужу было тепло сидеть и смотреть на водную гладь, достаточно использовать несколько заклинаний. Только в день, когда вокруг все пропитано нежностью и первыми чувствами, не хотелось сидеть одному. В конце концов, когда делаешь это с кем-то, кто тебе симпатичен, то выходит что-то романтичное, а не глупое отмораживание задницы.       Мантия собирала собой снег, развеваясь за спиной от бега. Прижимая к горлу шарф, Тецуро спешно поднимался по ступенькам в совятню и едва не поскользнулся на верхней.       Схватившись за ручку двери, чтобы удержаться, он ввалился в пропахшее перьями и помётом помещение. Когда он выпрямился и поднял подол мантии, чтобы отряхнуть, взгляд остановился на высокой фигуре стоящего. Остановился, как и секунда, когда он увидел…       В башне Хаффлпаффа, куда однажды водил его Азумане, Тецуро видел картину девушки невероятного величия и красоты. Она смотрела перед собой, не отводя взгляда, казалась нежной, и в то же время её руки уверенно стискивали палочку. Не грубо, но с тем могуществом истиной волшебницы.       Нежность, граничащая с силой.       Уверенность, граничащая с гибкостью.       И живость в каждом мазке художницы, передавшей бешеную энергетику изображенной.       — Её считали мужчиной долгие-долгие годы, — рассказывал Азумане. — Растили, как мужчину, но она знала, кем является. Не стеснялась заявлять о себе миру. Не стеснялась и не боялась говорить, что она женщина. Потому что всегда знала это. В Хаффлпаффе много талантливых волшебниц и волшебников, только отчего-то многие будто не уверены, что заслуживают быть в Хогвартсе. Или быть волшебниками. Она вдохновляет. Показывает, что миру не останется ничего, кроме как признать тебя, когда раз за разом ты не боишься и не сдаешься. И когда показываешь — ничто не делает волшебника плохим или хорошим, кроме его поступков. И то, кем ты являешься — магглорожденным или чистокровным, мужчиной или женщиной — не определяет тебя. Она показывает — мир настолько гибок, что в любой момент может упасть к твоим ногам, как многие падали на колени перед художницей в желании выкупить эту картину. Как видишь, она ее оставила в Хогвартсе. И волшебница, изображенная здесь, тоже училась в Хогвартсе. На факультете Хаффлпафф.       Цукишима всегда излучал силу, которую, возможно, в себе не видел, но сейчас…       Когда ресницы прикрывали глаза, полные тихого счастья; когда светлые кудри, вымокшие под зимним снегопадом, липли ко лбу — Тецуро видел тот бесконечный трепет. Ту нежность, граничащую с силой от знания, как сердце может любить.       Да.       Та девушка на картине.       И Цукишима здесь, перед ним.       Они полны любви.       Внезапно пришло понимание, отчего каждый мазок, каждая линия, каждый блик отпечатались в памяти столь ярко. Отчего картина так живо стояла перед глазами до сих пор. Он словно видел ее, ожившую, перед собой, и не мог оторвать взгляд от него — юноши, окруженного дремлющими совами. Того, кто читает письмо с мягкой улыбкой.       Цукишима полон любви, как и та художница. Это казалось чем-то столь личным, что сердце ускоряло свой бег, колотилось, разгоняя кровь.       Чужая любовь может быть столь теплой для тех, кто ее не испытывает? Тецуро не знал, но видел ее в трепете ресниц и редкой улыбке, расслабленных плечах и впервые не горделивой осанке.       Тецуро любил мам так сильно. Он так же выглядел со стороны?       Незаданный вопрос разбился о реальность. Момент, переполненный эйфории, оборвался с шорохом бумаги, а Цукишима, выпрямившись, едва не подскочил, когда заметил гостя.       Они сверлили друг друга молчаливыми взглядами, пока секунды грозили перетечь в минуты. Тецуро силился понять, о чем говорить. Удалось понять лишь то, что в голове совершенно пусто.       Мысленный таймер звенел противным «др-р-р-р», оповещая об упущенном моменте, когда Цукишима вернул взгляду былой холод.       С первым шагом Тецуро судорожно подбирал темы, которые не выставили бы его полным придурком.       Со вторым пальцы стиснули письмо. Планировалось отправить его Козуме вместе с Абердином.       Когда Цукишима, сделав третий шаг, поравнялся с ним, Тецуро подумал, что его зовут идиотом не просто так. Потому позволил сорваться с губ бездумному:       — Знаешь, у меня есть друг-волшебник, который остался в мире магглов! Он говорит, что информатика и алгебра интереснее, а в Хогвартсе нет маггловских предметов. Странно, правда?!       В подвале дома, где он вырос, был тайник с алкоголем. Огроменная коллекция из вин разных сортов, огневиски, медовухи. Десятки бочек пива. Даже канистры с водкой от славянских представителей волшебного сообщества.       Все это было в открытом доступе и не вызывало должного интереса, но сейчас Тецуро всерьез намеревался отправить мамам просьбу выслать самое крепкое из собранного. У него не было других идей, как можно забыть этот позор, подтверждение которому — пораженный взгляд и вытянутая рука, что застыла над ручкой двери.       «Дорогие мамы. Я вас люблю и я идиот». Стоило ли начать письмо так? Или лучше припомнить остальных родственников?       Когда Цукишима практически со скрипом повернулся, Тецуро уже вспоминал имена прапрадедов.       — Это и правда странно. Что в Хогвартсе до сих пор не ввели маггловские предметы.       Во взгляде Цукишимы — шок и непонимание, которые будто отражение состояния Тецуро. Цукишима когда-нибудь выражал столько эмоций при нём? Он вообще хоть раз разговаривал с ним нормально?       Вспомнить что-то, кроме короткого диалога у дверей Хогвартса или изумления перед дуэлью, не удалось, и Тецуро не желал упускать единственную возможность всё изменить.       — Я о том же! — с жаром выкрикнул он. — Знаешь, мы с Козуме — моим другом — часто обсуждаем, как это странно. В конце концов, химия близка Зельеварению. Не помешало же им Астрономию включить в программу? Так что не так с химией!       Восторженный вдох, сделанный Цукишимой, отдавался в районе желудка чем-то щекотным. Как и его взгляд без намека на ехидство. Лишь интерес и жажда поделиться.       — И историю. Не историю магии, а маггловскую. Там затрагиваются темы древней цивилизации. Я уверен, что динозавры связаны с миром магии.       — Я научился вязать штуки с узорами динозавров! — выпалил Тецуро в ответ и в тот же момент едва удержал ладонь от встречи с лицом. Дернувшаяся в непонимании бровь собеседника желание подогревала. Мозги от предстоящей встречи со стеной судорожно искали пути обхода. И, видит бог, временами он умел быть не таким тупым, потому уверенно продолжил: — И драконов! Драконы вполне могли бы оказаться потомками динозавров. Что думаешь?       — Я тоже часто думал об этом. И о том, как бы магия далеко продвинулась вперед, если бы волшебники больше исследовали общность магического мира с маггловским, нежели различия.       Письмо в руках словно растворилось, когда Тецуро, не замечая времени, болтал с Цукишимой. Неожиданно оживший, тот рассказывал обо всем, что изучал самостоятельно в свободное время: о редких статьях, в которых речь шла о раскопках магглами; о чрезмерно малом количестве действительно полезной информации касательно маггловского мира; о дисциплинах в маггловских школах — обо всем, что интересовало и Тецуро. Что находило в нем отклик. Только он и предположить не мог, что Цукишима настолько в этом заинтересован.       Биология, география, химия — Цукишима, как оказалось, продолжал все это изучать на каникулах.       Тецуро почти навернулся на совином помёте, когда услышал. Ответом ему был полный насмешки взгляд.       — Что такое? Кажется, на дуэли ты стоял увереннее.       Тецуро готовился закатить глаза. Была надежда, что хотя бы в такой момент он не получит то, в чем они варились прошедшие годы. То, что начал он сам.       Он готовился разозлиться, пока не заметил…       Ямочку. Почти невидимую — всего лишь тень мягкой улыбки, искрящейся на лице. Но стоило ей появиться, как Тецуро оказался готов к сотне насмешек и издевок.       Потому, подхватив волну, весело ответил:       — Посмотрю, с каким уверенным лицом ты будешь падать в совиное дерьмо.       Секунды отсчитывали уровень позорности ситуации. Тецуро вновь принялся ворошить имена старших родственников. Как же звали прабабку по линии одной из мам? Кажется, ее род имел отношение к Румынии.       Раздавшееся фырканье отвлекло от мыслей, в которых он грозился утонуть до вечера. Фырканье, которое оказалось смехом — то, что можно было принять за галлюцинации от токсичности совиных отходов. Потому что Тецуро никогда еще не видел Цукишиму смеющимся. Никогда не видел, чтобы тот жмурился от смеха. Никогда не видел, чтобы тот прикрывал лицо, отворачиваясь, отчего на скуле становилась видна крошечная точка.       Родинка.       Так вот где третья.       Говорить с Цукишимой оказалось неожиданно легко. Смеяться в окружении спящих сов — еще легче. Пусть даже это далеко от царящей в замке атмосферы, ведь влюбленные не скользят по совиному помёту и не фырчат от летающего пуха, но странная легкость в груди не позволяла жаловаться. Еще час назад Тецуро жалел, что встречал этот день один, но, будь все иначе, он бы не стоял и не смеялся с Цукишимой. Не увидел тень ямочки. Не увидел то, что не всякому позволено видеть. И речь вовсе не о родинке.       Когда во взгляде напротив не осталось прежнего холода и пренебрежения, Тецуро понял, что после всех попыток заговорить хотел именно этого. И вместе с этим вернулось понимание, как это желание появилось.       Боггарт.       Он превратился в кого-то важного для Цукишимы, и если сейчас не узнать что-то, то шанса больше не представится...       — Ты, кажется, пришёл отправить что-то? — в ответ на непонимающий взгляд Тецуро Цукишима кивнул вниз. — Письмо.       Проследив чужой взгляд, Тецуро взглянул на свою руку. Действительно. Он же собирался отправить письмо Козуме.       — А… — глупо протянул он, продолжая пялиться на свою руку. — А! Ой! Да, я… Мой друг! — заикался подросток. — Козуме! Как раз тот, кто остался в мире магглов. Это письмо ему! Рассказываю, что тут в Хогвартсе и всё такое.       — Вот как.       На щеке Цукишимы — тень ямочки, а в интонациях — неловкость, с которой пытаются закончить диалог. Внутри Тецуро — решимость и желание попробовать.       — А ты получал письмо от кого-то важного?       — Брат написал, — помолчав, бросил подросток, и очевидная ложь в безразличии этого тона резанула слух. — Мама с папой на днях заедут, а он не может из-за работы.       — Ты магглорожденный?       Зимой, когда Тецуро был маленьким, он передержал руки на железных перилах, отчего получил ожог.       Обжегся холодом.       Взгляд Цукишимы по ощущениям стал таким же.       Тецуро непроизвольно поднял руки.       — Эй-эй, что за лицо? Я не вижу в этом ничего такого. Просто спросил!       — Моя семья — волшебники. Просто брат сквиб…       — О, ну такое бывает! Знаешь, у меня две мамы, и одна из них чистокровная. Такие союзы даже в мире магглов не принимают, не говоря о волшебниках, и ничего!       Во взгляде напротив — непонимание. Внутри Тецуро — тоже. Цукишима словно ожидал иной реакции, и внутри зрело множество вопросов. Например, неужели кому-то действительно до сих пор есть дело до сквибов? Судя по реакции — да, и растерянность внутри Тецуро только росла.       — Не все так просто относятся к сквибам, — с сомнением проговорил юноша.       — Да, но их меньшинство. Знаешь, мы с мамой часто бываем на тусовках чистокровных. Они все там такие старые консерваторы, но среди них большинство смирилось. Не могли иначе, потому что мама не перестала быть чистокровной волшебницей, а я — её сыном и сильным волшебником. У них нет другого выбора, кроме как считаться с этим. Да, раньше все было бы иначе, но сейчас… Никто в серьёзных сообществах не любит консерваторов. А если есть противники тех же сквибов, им остается молчать. Их недовольство не от высокого ума. Нет, конечно, никого не уберечь от дерьмовых ситуаций, но по крайней мере... Знаешь, большинство не согласятся с теми, кто начнет гнать сквибов. Подавляющее большинство.       В сжимающих конверт пальцах и нахмуренных бровях — неверие и странная уязвимость. Честность.       — Цукишима, — внутренне дрожа, позвал Тецуро. Он не отводил взгляд от дрогнувших плеч, когда предпринял последнюю попытку, — боггарт. Он как-то связан с этим?       Юноша молча мял письмо, и Тецуро слышал падение кирпичиков крохотной стены, которую удалось выстроить за недолгие минуты их беседы. Возможно, он бы пожалел о своем вопросе. В любой другой момент, но не когда ответом был взгляд, полный решимости.       — Почему тебе интересно?       — Я беспокоюсь, — моментально ответил Тецуро и поспешил развеять сомнение в чужом взгляде. В чужой душе. — Послушай. Боггарта все пугаются в первый раз. А тот был высшего уровня. Говорил же, он не растерялся в толпе, а начал превращаться по отдельности во все то, что боялся каждый из нас. Котаро. У Котаро действительно плохие воспоминания, связанные с кровью, он даже нам не рассказывал. Говорил, что забыл. Сто процентов наврал, но это его дело. Суть не в этом. Тот боггарт был очень силен и мог сделать что-то очень плохое, и потому тебе нужно уметь защититься. В нашей программе этому учат поздно — четвертый год, в других школах уже стихийную магию затрагивают и трансфигурация на другом уровне, а мы только с боггартами боремся, но все же. До темы про них еще полгода, а ты уже…       — Давай.       Мысли о токсичности совиного помёта вернулись. Слуховые галлюцинации?       — Цукишима? — неуверенно позвал подросток.       — Давай, — вновь кивнул тот, — но только боггарты. Через час возле той аудитории, где был предыдущий. Я… — от Тецуро не скрылось, как пальцы Цукишимы сжали рукав собственной мантии. — Я знаю, где завелся ещё один.       И, не дождавшись ответа, тот развернулся к двери. Он, очевидно, стремился смыться как можно скорее, пока Тецуро обезврежен. Вот только стоило распахнуть дверь, как сто процентов подслушивающие позорники-соседи рассыпались по небольшому крыльцу, вырывая из Цукишимы раздраженное «Серьёзно?».       Толкаясь с задницами Кейджи и Котаро, которые едва не подпрыгивали на месте, тот спустился по крутой лестнице и исчез в покрывале зимней стужи под взглядами двух пар глаз.       — Реально?! Он реально согласился? — восхищенно визжал Котаро.       Своим криком он наверняка перебудил сов во всем волшебном измерении, пока Кейджи, всегда успокаивающий его в такие моменты, неверяще смотрел на Тецуро. Он растерянно кивнул. Кейджи кивнул дважды. Котаро, восторженно ухая, кивнул с ними еще с десяток раз.       Видя их непривычную активность от какого-либо взаимодействия с Цукишимой, Тецуро перевел взгляд на дверь, за которой тот исчез.       Внутри растекалось что-то непонятное и очень-очень радостное.       Цукишима.       Он и правда согласился.