Love like you

      Ветер трепал шарфы и пробирался под воротники краснощёких зрителей. Их дрожащие от холода руки каждый раз лихорадочно махали в порыве эмоций, а крики заглушали всякие мысли. В какой-то момент даже показалось, что барабанные перепонки вибрировали от громкости.       Когда особо активный второгодка рядом с Кеем завизжал ломающимся голосом, тот подумал, что на матче могут появиться случайные жертвы. Или неслучайные.       — Тадаши перехватывает квоффл и передает Льву! Лев стремительно несётся к воротам Гриффиндора… О, чёрт возьми! — раздался на весь стадион восхищенный крик, а в следующую секунду хохот зрителей заглушил смущенный лепет комментатора. — То есть… Я хотел сказать: просто посмотрите на загонщиков Гриффиндора! Лев едва не был сбит с метлы бладжером! Но где же снитч?!       Кей потёр переносицу, приподняв очки.       Как только одна из команд поймает снитч, игра окончится, а пока Ингрит — ловчиха команды Хаффлпаффа — и Яку — ловец команды Гриффиндора — носятся по полю, у охотников есть шансы вырваться вперёд. В конце концов, не так уж и редко бывали матчи, когда даже с пойманным снитчем команда проигрывала.       Кей попытался сфокусироваться, но сдался почти сразу. Зрение давно не позволяло различать в летающих пятнах кого-то из своих или чужих. Всё, что служило ему ориентиром — голос, оглашающий, кто перехватил квоффл, кто забил, а кто в миллиметре от того, чтобы свалиться с метлы.       — Тадаши, вперёд! — раздался рядом восторженный крик.       Кей подпер голову кулаком и перевел взгляд на сидящую рядом.       Хитока нервно мяла шарф, подскакивала, едва присев, и словно готовилась сама выйти на поле, чтобы помочь. Поразительный энтузиазм.       А ведь он тоже здесь в качестве группы поддержки, только не мог исправить то, что полеты оставались нелюбимой частью обучения и жизни в принципе. Даже наблюдать за этим было не так чтобы приятно, и единственное, чего он ждал от игры — её окончания.       — И-и-и! Аа-ах, Тадаши почти забивает гол! Счет остается 40:60 в пользу Гриффиндора! Кто поймает снитч и победит?!       Кей, услышав имя друга, в тот же миг обратил свой взгляд на поле, но ожидаемо увидел целое ничего.       Тадаши был принят в основной состав сразу, вопреки ожиданиям, и, возможно, с этого и началась его серьезная борьба с собственной неуверенностью. Сначала это было тяжело — Тадаши и не скрывал. Но вместе с усталостью после тренировок его взгляд всегда пылал энтузиазмом и энергией, которой раньше Кей не замечал. Или замечал, но не в такой концентрации.       Под напором маленьких, почти незначительных, но ощутимых побед, неуверенность друга сдавала позиции. Уходила вместе с жестами, призванными закрыться; вместе с ранами у ногтей; вместе с тихим, неуверенным тоном, когда, весь измазанный грязью после тренировки, он с жаром рассказывал о новых тактиках команды. И даже если Кей в этом ничего не смыслил, слышать в надломленном голосе нарастающий жар было здорово. Но Кей вряд ли сказал бы об этом, как и о том, что, слушая выкрики Тадаши во время тренировок, чувствовал гордость.       Лучший друг здорово вырос за последние годы. Что же касается его, Кея?       — КО-ТА-РО! ШО-Ё! ГРИФ-ФИН-ДОР! КО-ТА-РО! ШО-Ё! ГРИФ-ФИН-ДОР!       Неожиданные вопли разрезали гомон толпы. Кей обернулся в сторону, откуда доносились выкрики, и, едва осознав происходящее, прыснул в кулак.       Усевшись на плечи Куроо, Акааши размахивал над головой огромным полотном, буквы на котором почти невозможно было различить из-за порывов ветра. Края опороченной простыни постоянно складывались, взметались и превращали этот недоплакат в совершенно бесполезный знак поддержки. Вдобавок Акааши размахивал руками и то и дело пытался не свалиться, однако, если приглядеться, все же можно было увидеть — на плакате были те же имена, что выкрикивали оба гриффиндорца.       Своими воплями и пританцовываниями они совершенно точно мешали смотреть смеющимся зрителям позади. Потому неудивительно, что какой-то парень, со светлым ирокезом, приподнялся со своего места и шлепнул Куроо по заднице. То ли шлепок был неожиданным, то ли у парня оказалась тяжелая рука, но в результате Куроо подскочил, и вся ситуация превратилась в сплошное мультяшное клише. Едва не свалившийся Акааши, забыв про полотно в руках, вцепился в волосы державшего его Куроо и накрывал его лицо тканью. Всё это сопровождалось хохотом толпы и орами Куроо о каком-то скальпе и о шансе его лишиться.       Закончился балаган лишь после обретения ими равновесия, и стоит ли говорить, что на это у них ушла целая вечность? Но, даже когда они вернулись к своим кричалкам, их заглушал хохот толпы. В этом шуме Кей не замечал, что смеялся сам.       Медленно, но верно смех становился преобладающим звуком на их встречах. Эти занятия скорее вошли в привычку, нежели были действительно необходимы, потому что в один из вечеров Куроо просто заявил:       — Я не знаю, чему тебя учить. Давай делать домашку.       Все, что в ответ сделал Кей — ушёл в свою комнату, чтобы вернуться с нужными книгами.       Это было нормально. Или становилось таковым — делать что-то неожиданное. Как, например, посреди выполнения домашнего задания побежать на кухню к эльфам, которых Кей никогда не видел, пусть и знал об их существовании. Было нормально — слушать их историю, которую Куроо, видимо, знал наизусть, а Кей слышал впервые. Он присаживался на корточки перед эльфийкой, чтобы узнать, как раньше было страшно: подчиняться кому-то, не иметь времени на отдых и быть ни за что наказанной. И как прекрасно в Хогвартсе, где они имеют выходные и даже оплату, пусть, по мнению Кея, несправедливо маленькую.       Проучившись в Хогвартсе почти полных три года, он всего лишь за несколько недель многое узнал о потайных ходах, сломанных ручках на окнах, заброшенных кабинетах и входах в хранилища. И сейчас, глядя на то, как Куроо подбадривал друзей своими неистовыми криками, он думал: что же будет дальше? Какую еще неожиданность учинит Куроо? И взбесит ли она Кея, который уже забыл, когда в последний раз всерьез злился на его характер.       Дату вспомнить не получалось.       Как и день, когда в присутствии Куроо он бы не смеялся или не узнавал что-то, что заставляло собственные брови ползти вверх. Что-то, что показывало другую сторону Хогвартса. И другую сторону Куроо Тецуро.       Мысли перебил очередной оглушительный крик всей площадки, от которого Кей подскочил. Закрыв уши, он непонимающе озирался, пока не увидел Ингрит. Она поднималась над командами со вскинутой вверх рукой.       — И Ингрит поймала снитч! Победа остается за командой Хаффлпаффа! — торжествующе объявил комментатор, и, едва не сбитый напрыгнувшей на него Хитокой, Кей даже не пытался посмотреть в сторону тех, кто наверняка был расстроен проигрышем.       — Я пойду, Тадаши поздравлю! — счастливо крикнула подруга и сорвалась с места, чтобы поскорее проскользнуть сквозь толпу к команде.       Кей остался там, где сидел — он не любил толкучки и большие скопления на малой площади, потому развалился на сидении, ожидая, когда гудящие сотней голосов трибуны опустеют.       Неплохой был матч. Наверное. Кей был уверен, что Тадаши сыграл отлично и сделал многое для команды — Кей присутствовал практически на каждой их тренировке вместе с Хитокой и знал, как играет лучший друг, потому не испытывал стыда за то, что не следил за происходящим на главной площадке.       — Хэй-хэй, — раздалось сверху.       Кей не сомневался в том, кому принадлежит голос. Пусть даже он стал куда ниже и приобрёл совершенно не сексуальную хрипловатость.       Обернувшись, он кивнул в знак приветствия, и Куроо упал на соседнее сидение.       Глядя на него, красного то ли от холода, то ли от усердных оров минуты назад, Кей задумался об оставшемся до пасхальных каникул времени.       Три с половиной недели.       Уже в начале следующей Куроо отправится на практику по маггловедению, которая для него, по сути, является досрочными каникулами. Это наталкивало на невеселое понимание, что если они как можно скорее не найдут боггарта посерьезнее, то всё было бессмысленно.       Всё?       — Как тебе игра? — весело донеслось сбоку.       Во взгляде карих глаз не было и намека на яд или насмешку — лишь искренний интерес, как если бы спрашивали друга. Кей не мог сказать, что за те недели, проведенные в аудитории, они сумели стать друзьями, но когда Куроо не подкидывал блевательные батончики и пикси в сумку, понять его настоящую натуру было проще. Как понять и то, что с ним не так уж плохо не только учить заклинания.       — Не знаю. Я не смотрел почти, — удивленная улыбка собеседника подначивала поразить того еще сильнее. — Я вообще не любитель волшебных видов спорта, тем более на метле.       — Воу-воу-воу, притормози. А ты точно волшебник?       — Когда я тебе приклеил язык к нёбу, таких вопросов ты не задавал, — резонно ответил Кей. Щёки гриффиндорца окрасил румянец.       — Ни за что тебе этого не прощу! — беспомощно заявил он, и все, что сделал Кей в ответ — рассмеялся, отвернувшись обратно к полю.       По трибунам, между сидений, бегали редкие ученики, видимо, забывшие какие-то вещи, но Кей не заострил на них внимание. Как только они исчезали с поля зрения, он не мог даже вспомнить, какого цвета шарф на том или ином ученике. Зато с легкостью распознал мягкие ноты в чужой интонации.       — Тогда какие виды спорта тебе нравятся?       — Наколдовывать верёвки.       — Да я серьёзно! — вновь возмутился Куроо, но более искусственно, нежели раньше.       Кей на это криво усмехнулся и, подумав, всё же ответил:       — Волейбол.       — Обалдеть, — пробормотал Куроо, и отголоски искреннего непонимания были видны во взгляде, когда Кей повернулся к нему. — Слишком много любителей волейбола среди волшебников вокруг меня. Почему?       В ответ Кей лишь дернул бровями. Гриффиндорец просто продолжил.       — Котаро бредит волейболом. Практики ждет лишь ради игры на настоящей площадке, — Куроо вдруг засмеялся так задорно, что, видимо, забыв о всяких приличиях, что есть силы хлопнул Кея по коленке. — А, ой, — хихикнул он и потер ударенное место, после чего продолжил: — Я просто представил его лицо, когда он поймет, каково это — играть без метлы и дубинки.       В голове слишком ярко всплыла картина с Бокуто, принимающим мяч лицом, и сдержать улыбку Кею не удалось. Кажется, Куроо думал о чем-то похожем, потому что предвкушением от него веяло за километр. В его улыбке след этих эмоций остался, когда он как бы невзначай проговорил:       — У нас практика с понедельника.       Кей кивнул, получив подтверждение своим мыслям, но не проронил и слова. Говорить было нечего.       Молчание висело еще какое-то время, прежде чем раздалось даже слишком спокойное:       — Я нашел боггарта.       И, вопреки чужому спокойствию, Кей своё растерял.       Резко дернувшись в сторону Куроо, он не знал, какие вопросы хочет задать. Как он появился? Где сейчас?       Справится ли он?       И на все, кроме последнего, Куроо ответил, даже не услышав.       — Это тот же, — пожал он плечами. — Видимо, они решили оставить для занятий, но я его отыскал в учительском крыле. Там есть заброшенная аудитория.       — Как… Как ты отыскал его?       В ответ на чужое удивление Куроо только загадочно улыбался и молчал, доводя Кея до кипения. Обязательно быть таким королём драмы?       — Завтра приходи в ту аудиторию, где мы занимались, — наконец, ответил Куроо и вдруг засобирался под удивленным взглядом Кея. — Подготовься. Этот боггарт не станет превращаться в перья.       Мягкость в его тоне могла бы успокоить кого-то. Возможно, кого-то вроде Хитоки, которая едва не до истерик переживала перед экзаменами, но не Кея. Глядя на спину уходящего, он чувствовал лишь нарастающую тревогу и страх от предстоящей встречи.

***

      Помещение, в которое провел его Куроо через какие-то малопонятные коридоры, выглядело, как обитель боггартов. Они умели делить территорию между собой, как криминальные группировки? Этого Кей не знал. Зато с уверенностью мог сказать, в кого превратится тот, с которым ему предстояло встретиться. Вот бы ему еще уверенности в том, что справится.       Кей смотрел на тумбочку в углу аудитории. Возможно, он простоял бы так вечность, если бы Куроо осторожно не потянул к двери за руку. Он словно опасался, что этот боггарт не станет цацкаться и точно сорвет замок при малейшем шуме, потому что даже за пределами помещения говорил тихо.       — Мне войти с тобой?       В шёпоте Куроо — беспокойство, несоизмеримое с тем, что творилось внутри Кея.       Он беспрестанно тер пальцы и смотрел в сторону, не желая сталкиваться со взглядом напротив. Чужие эмоции ложились на плечи неподъемным грузом.       Они были знакомы три года. Общались нормально — чуть больше месяца, и у Куроо не было причин так беспокоиться, как и у Кея — брать ответственность за его эмоции. Но если он посмотрит, то наврет. Наврёт о том, что справится, потому что не был в этом уверен даже наполовину.       Бороться против боггарта, который превращался то в перо, то в сэра Николаса, отрывающего себе голову (Кей никому не говорил, но он пугался каждый раз, когда призрак наглядно показывал, почему его зовут «Почти Безголовый Ник»), намного легче, чем против собственного брата. То, что он ненастоящий, ситуацию не исправляло, потому что Кей слишком хорошо помнил взгляд, полный жалости и презрения. И каждая секунда, проведенная в этих воспоминаниях, вытесняла из головы всё хорошее. Если одно лишь воспоминание так влияет, что с ним будет при встрече?       — Цукишима, — голос, прозвучавший за ворохом мыслей, заставил испуганно дернуться. Когда же Кей увидел лицо Куроо — серьёзное, впервые за время их знакомства такое сосредоточенное — он не сразу понял смысл прозвучавших далее слов: — Представь кабачок с моим лицом и сделай этого боггарта, понял?       И, лишь когда губы тронула улыбка, он позволил себе немного успокоиться.       Если нужно вспомнить что-то, что вызвало бы смех, то это именно Куроо. Даже не смех. Радость. И Кей кивнул, уверенный, что справится со своим страхом. Иные варианты отсутствовали.       Тумбочка в углу темной аудитории, как яркое напоминание о той ночи, и Кей, сжимая палочку, топтал в себе желание сбежать. Он сбегал все эти годы, старался не думать, и если не закончить всё сейчас, то когда?       Глубоко вдохнув, он перехватил палочку другой рукой и вытер взмокшую ладонь о брюки. Стало жарко. Мантия, обычно едва ощутимая, навалилась, словно превращенная в камень, и Кей чересчур резко вскинул руку с палочкой.       — Аберто! — собственный дрожащий голос заставил поморщиться.       Шумное дыхание — единственное, что звучало отчетливо. Кажется, стук сердца отражался от стен, когда в замке тумбочки что-то щелкнуло.       Капля пота прокатилась по виску, и он успел только моргнуть, прежде чем услышал:       — Кей!       Они виделись всего несколько раз в год. Критически мало для того, с кем провел всю жизнь, с кем делился каждой крохой радости. Слишком мало для того, кто всегда поддерживал и защищал. Непозволительно мало для того, кто был самым близким другом, но сейчас он стоял, укрытый тьмой аудитории, и улыбался так же, как и при каждой встрече на вокзале.       Только они не на вокзале. И это не Акитеру.       — Риддикулус! — вырвалось с горечью против воли.       Хватило секунды, чтобы понять — это не сработало.       Дрожь охватила его тело с новой силой.       — Риддикулус? — удивленно спросил брат. — Почему ты его применяешь? Ты разве умеешь колдовать?       Кей готов был умолять его выпустить.       Необходимость в этом отсутствовала — дверь не была заперта. Заперта была его душа в трусливо дрожащем теле.       Акитеру сделал шаг. Кей споткнулся, делая два назад.       Он крепче сжал палочку. Она — спасательный трос, помогающий понимать, кто перед ним. Перед ним боггарт — слишком сильный, как страх быть обвиненным братом. Страх понять, что тот считает его слабым. Страх признать это самому, и Кей, дрожа от проснувшегося желания с этим покончить, сорвался и крикнул — хотя звук больше походил на мольбу:       — Риддикулус!       Мысли были сосредоточены только на человеке впереди, который улыбался, никак не меняясь, и Кей с ужасом осознал, что не помнит, как раньше защищался от боггарта.       — Риддикулус! Риддикулус! Риддикулус! — как ополоумевший талдычил он, срываясь на крик.       Вдруг из конца палочки вырвалась крохотная искра, но, попав в боггарта, вызвала у того лишь смех.       — А когда те ребята меня оскорбляли, ты таким же жалким выглядел! — крикнул он и сделал уверенный шаг.       Когда Кей с очередным шагом назад упёрся спиной в стену, его словно окатило холодной водой.       — Риддикулус!       Заклинание раздалось со стороны двери, и все, что успел сделать боггарт — лишь дернуться.       — Это че такое, чел! — заорал беловолосый Бокуто с сажей на лице, ровно как в тот день в поезде.       Едва его голос раздался в кабинете, Куроо разразился неистовым смехом.       — Кей! Ты помнишь этот день?! — смеялся он, подбежав, и юноша едва успел осознать, что Куроо впервые позвал его по имени. — Риддикулус!       Заклинание настигло боггарта ровно в тот момент, когда он начал принимать облик некой женщины. Кей успел разглядеть ее встрепанные на макушке кудри, когда фигура вдруг закрутилась волчком, а в следующую секунду обратилась в шнурок. Смех Куроо стал громче.       — Однажды мы увидели на земле шнурок, а Котаро принял его за змею и прыгнул на Кейджи! — быстро объяснил Куроо, не оборачиваясь. Он спешно направил палочку на лежащего боггарта, который никак не мог обратиться во что-то еще и лишь извивался на полу. — Вадивази!       Следуя траектории, показанной палочкой, шнурок улетел в тумбочку, и лишь после щелчка замка Цукишима понял, что произошло.       Мантия на плечах вновь окаменела, утягивая вниз. Взгляд было невозможно отвести от точки, где еще минуту назад было лицо Акитеру. Все произошло так быстро. Осознание этого подгибало ноги, вынуждая осесть на пол.       Кей был уверен — Куроо не станет ругаться, но смотреть на него все ещё было страшно. Взгляд остановился на палочке, зажатой в обеих руках.       Вдруг его настигло понимание.       Он не боялся брата. Он боялся оказаться ему противным, и этот страх засел слишком глубоко, чтобы так просто научиться с ним бороться. Стоило допустить одну лишь мысль о такой сцене, как в голове все смешивалось.       Было наивно полагать, что, столкнись он с боггартом, все пошло бы по иному сценарию. От собственной самоуверенности хотелось убиться о стену.       — Цукишима, — раздался спокойный голос Куроо.       Кей не отводил взгляд от палочки. Казалось, если он сделает хоть одно движение, развалится всё: время, проведенное в окружении парт; шутки и перебранки друг над другом; волшебство, созданное их руками.       Испарится Куроо.       И Кей, не зная, что за этим последует, позволил себе лишь сощуриться. Он хотел показать, что слушает, но на деле думал, что этим доказывает лишь многочисленность своих страхов.       — Что в итоге произошло с тобой и твоим братом?       Стоило ли говорить, что этого вопроса он боялся сейчас не меньше боггарта?       — Мой брат — сквиб. Ты и сам помнишь, — безразлично бросил Кей. Он не знал, какое лицо было у Куроо в этот момент, но знал, что не хочет его видеть. Только всё равно поднял взгляд, когда проговорил: — Когда мне было восемь, на него едва не напали какие-то старшеклассники.       Глаза Куроо были прищурены. Смотрели внимательно, без жалости или осуждения. И, возможно, это правда было тем, чего хотел Кей, если бы не последовавший вопрос:       — И всё?       «И всё»?       За этим коротким предложением стоял испуг при виде волшебных палочек в руках казавшихся взрослыми обидчиков. За короткой фразой стояла разбитая уверенность в собственных безграничных возможностях. И за ней же стоял Акитеру, хлопнувший дверью в свою комнату.       В детстве Кей не был окружен большим количеством друзей. Он предпочитал им книги, оставшиеся от Акитеру, и предпочитал с ним же обсуждать все в них написанное, всё в них исчирканное комментариями, всё в них рассказанное о вселенной и звездах.       Если бы Кея спросили, кто больше всех о нем заботился, он не растерялся бы с ответом. И смотреть на запертую дверь, что раньше всегда была для него открыта — это намного больше, чем «и всё».       Кею хотелось бы рассказать об этом — обо всем, что творилось внутри, — но он смог только поджать губы и отвести взгляд, не ощущая в себе сил для споров или ссор.       Куроо был прав. Это ерунда, а терзает так, словно случилась трагедия. И с этим пора было заканчивать.       — Эй! Эй, ты куда? — позвал Куроо, видимо, испугавшись, что Кей уйдет. Но тот не собирался уходить — не в этой жизни. Вместо этого стремительно направился к тумбочке и успел только занести волшебную палочку, когда за спиной раздалось:       — Экспеллиармус!       И палочка улетела куда-то назад.       — Совсем идиот?! — крикнул ему в лицо подбежавший Куроо.       Кей на это лишь протянул руку.       — Отдай палочку.       — Я не отдам тебе палочку, придурок! Ты с боггартом дальше собрался драться? В таком состоянии?       — Куроо, — выдохнул Кей и поправил очки, — я разберусь.       — Почему ты вообще… — пробормотал Куроо растерянно, а после закричал. Не от злости. От непонимания. — Почему?! Включи мозги, Цукишима, ты сейчас с ним не разберешься!       — И когда же я с ним разберусь, если не сейчас?       — Как только поговоришь с братом!       — Я не могу с ним поговорить! — сорвался Кей, пытаясь в то же время вспомнить, кричал ли на Куроо хоть когда-нибудь. Мысли в голову не лезли. Там вообще ничего не было, кроме каши из воспоминаний, чужих доводов, искривленных в насмешке губ и непонимания во взгляде Куроо, которому в лицо он крикнул: — Я не могу поговорить с ним об этом! Понимаешь?       — Не понимаю! — проорал гриффиндорец, и в его взгляде была масса слишком личных вопросов, ответь на которые, Кей не оставил бы себе и грамма личного пространства. Он не рассказывал об этом никому, как и просил Акитеру, да и смысла в этом было немного. То, что Куроо вообще сумел подобраться к этой части его истории — своего рода магия. Но на каждое заклинание есть контрзаклинание, и Кей хотел бы его знать, чтобы закрыться и вернуть все на круги своя.       Открываться людям сложно. Куроо был чужим, и то, что он знал, можно было оставить при нем — Кей был уверен, что ничего не почувствует, если тот уйдет, но Акитеру…       — Что, если он действительно это скажет! — сорвалось вопреки желанию с губ, и от этого он ощутил ту же степень обескураженности, что отразилась на чужом лице. — Что, если он правда меня ненавидит!       — Стой, Кей, стой… — тихо произнес Куроо.       Кей послушно захлопнул рот. Могло бы показаться, что послушался, а на деле только и ждал возможности не позволить всему вырваться наружу.       Чем больше говоришь о страхах вслух, тем более глупым себя чувствуешь. Потому что озвученный, он оказывается на деле ерундой, и невозможно объяснить, почему все эти годы терзал себя.       Кей вовсе извёл себя до такой степени, что всё чаще забывал, ради чего столько впахивал, а вспомнив, продолжал с новой силой. Словно так мог отстроить разрушенное, когда на деле не было разрушено ничего, кроме собственного самолюбия.       — Что… Что тебя вообще заставляет думать, что он тебя ненавидит? — пораженно уточнил Куроо, непривычно заботливый в этот момент, словно Кей вот-вот расплачется. Ему хотелось засмеяться в обеспокоенное лицо, но вырвался лишь выдох.       — Потому что… Акитеру…       Пальцы судорожно искали, за что ухватиться, и Кей в итоге сцепил их. Ковыряя заусенцы и щелкая суставами, он пытался унять нарастающую тревогу от собственных слов.       — Если бы я был сильнее, те ребята и рта на него не раскрыли, — он поднял взгляд на хмурого Куроо и улыбнулся. — Я не слабак, чтобы ещё и об этом ему ныть.       Лед, мерцающий в чужом взгляде, заставил вздрогнуть.       — Пойдем, — спокойно позвал Куроо и направился к выходу.       — Чего?       Юноша в непонимании нахмурился. Когда Куроо исчез за дверью, Кей какое-то время стоял на месте, а потом, вскинув руки, уселся на одну из парт. Пусть этот Куроо катится куда хочет вообще, он ему не собачка, чтобы…       — Ты научился колдовать без палочки?       Кей дернулся.       Едва заметив свою палочку в чужой руке, он вспомнил, что произошло несколько минут назад, похлопал себя по груди в поисках и нахмурился от веселого смеха гриффиндорца. Очень смешно.       Кей нахмурился лишь сильнее, когда оказался вынужден слезть с парты. Этот Куроо всегда ставил его перед выбором без самого выбора.       — Откуда ты все эти коридоры вообще знаешь? — поворачивая в очередной раз, не выдержал Кей.       Припоминая, через какие ходы они уже успели проскочить, он с уверенностью мог сказать, что показал бы лишь последние два. Впрочем, и те стёрлись из памяти, стоило завернуть за очередной угол. Неужели Хогвартс действительно столь огромен, что вмещает в себя такое количество коридоров?       — Мы с Котаро и Кейджи постоянно ночами вылезаем. Иногда берем с собой Шоё. А еще я у близнецов Уизли кое-что спрашивал.       Кей споткнулся.       — Уизли? У хозяев магазинчика Уизли?       — Да. Знаешь других близнецов Уизли? — кривенько улыбнулся Куроо. — Я из-за их свитеров и сам вязать научился!       Гордости в его тоне было не занимать, и Кей взглянул на него с чуть большим вниманием.       — Так вот откуда эти ужасные свитера, — понятливо кивнул он. — Ты сам их вяжешь, — и издевательски засмеялся, стоило услышать возмущенное сопение в ответ.       Куроо порывался начать долгую тираду о крутости этих вещей (на самом деле он начал бы отстаивать даже кусок грязи, если б нашел его сам), но мигом захлопнул рот, когда они дошли до потрёпанной двери в каком-то подвале.       — Ну и где мы? — спустя секунды молчания приподнял брови Кей, вдыхая запах растворителя и масляных красок.       Куроо в ответ лишь загадочно улыбался и вздыхал, явно нагоняя таинственности на это место. Показушник.       Когда молчание растянулось уже на минуты, Куроо усмехнулся.       — Асахи сказал, что они на реставрации. Никому не говори об этом месте. Здесь могут быть лишь те, кому он его показал, — подумав, Куроо взглянул на Кея снова и закончил уверенно: — И ты.       После чего открыл дверь.       Кей слышал об Асахи Адзумане — ученике четвертого курса факультета Хаффлпафф. Часто видел его, когда сидел в гостиной с Хитокой и Тадаши.       Асахи выглядел, как киборг-убийца, был одним из загонщиков в команде Хаффлпаффа по квиддичу и вселял в половину даже собственного факультета ужас, когда на деле обращался со всеми, как со старшими — используя странные японские суффиксы и кланяясь при завершении диалога.       — Я с детства жил в Японии, но школы волшебства в азиатских странах очень консервативны. Мои родители подавали заявку в Хогвартс, чтобы меня приняли, — однажды услышал Кей разговор Асахи с другими ребятами.       То, о чем шла речь, не было чем-то новым. Кто-то, подобно другу Куроо, оставался в мире магглов, кто-то подавал заявки в школы других стран. В Хогвартсе было много учеников разных национальностей, но тех, кто сохранил в себе традиционные обычаи — единицы, и среди них Асахи с легким японским акцентом и путаницей в буквах «L» и «R».       Кей знал об Адзумане, но никогда не задумывался, кто занимается реставрацией картин. Не тех, в которые были заключены воспоминания живых людей, отчего и сами картины были живыми. Кто реставрировал картины, написанные кистью?       В мастерской пахло клеем и растворителем. Вопреки местонахождению, не было и намека на затхлость. Были даже окна, через которые на уровне глаз оставалась заметной тропинка снаружи. В углу бочки с клеем для сохранения внешнего вида картин. На длинном столе — сложенные куски мрамора. Несколько прессов и утюги. Они казались не к месту в мастерской, в которой занимаются картинами.       Кей смотрел перед собой удивленно. Как и вся его семья, он не был близок к искусству, но, стоило повернуть голову в сторону, пришло осознание — понять искусство легче, чем кажется.       Это была девушка. В её руке зажата палочка. Светло-русые, прямые, как и осанка, волосы едва доходили до плеч, прикрывали уши, но не скрывали взгляд — спокойный. Уверенный. Воинственный, с нотками торжественности. В боевой стойке правая нога была выставлена вперед, свободная рука — заведена за спину; она стояла к зрителю в профиль, готовая к обороне, но Кей прищурился, будто что-то заметив. Он приблизился в попытке рассмотреть и понял — губы, казавшиеся поджатыми, на самом деле были изогнуты в легкой улыбке.       — Я видел ее мельком, — удивленно проговорил он, изучая каждый миллиметр картины. Словно хотел что-то отыскать, но не находил. Будто в ней чего-то не хватало. — Я видел.       В этой картине было что-то, что не сходилось с реальностью. Что-то, что было ему незнакомо, но он не мог понять, что именно. Это было странно.       — Асахи доверили ее, потому что вся его семья занимается реставрацией. Реставрацией вручную.       Кей повернулся к стоявшему рядом Куроо.       — Без волшебства? Вообще?       — Эта картина была нарисована без использования магии. И реставрация должна быть такой же, — спокойно ответил Куроо, явно знавший о картине больше, чем говорил. — Хочешь узнать ее историю?       Кей молча кивнул, не отводя взгляд, и тот улыбнулся шире, словно знал ответ еще до озвучивания вопроса.       — Эта девушка воспитывалась и росла, как мужчина. Была художницей. И волшебницей, — взгляд Куроо вернулся к картине, и Кей тоже взглянул на неё, размышляя.       Они видели одно и то же?       Куроо тоже заметил, что в ней чего-то не хватает?       Кей высматривал недостающую деталь, слушая рассказ.       — Она училась в Хаффлпаффе, как и та, что нарисовала ее. И они любили друг друга, — Куроо остановился.       Кей повернул голову к нему и столкнулся с внимательным взглядом. Что-то в этом взгляде вызывало жар на щеках.       Любить. Что заставляет Куроо говорить о любви так просто?       Кей никогда не говорил близким, как дорожит ими. Тадаши никогда не слышал от него «мне важна твоя дружба»; родители в последний раз получали «я люблю вас» в глубоком детстве Кея. Что же заставило его держать светлые чувства внутри и что позволяло Куроо говорить о них так легко?       — Они были, как твои мамы? — спросил он, и Куроо кивнул.       — И все же ее отличало кое-что, — он вновь посмотрел на девушку, одетую в жилетку и брюки. — В те времена, когда она училась, девушкам не было позволено носить брюки. Не было позволено быть собой. И не было позволено быть сильными. Посмотри на нее. Она кажется тебе слабой?       Кей пораженно смотрел на картину, и к нему вдруг пришло понимание, что же ее отличает от других.       Вся эта картина — противостояние тому, что говорили ей, возможно, с самого детства. Ей говорили: «Ты мужчина», но она знала, что она женщина. Ей говорили: «Женщины не могут быть сильными», но она не позволяла собой пренебрегать. Ей могли говорить что угодно, и каждого она встречала взглядом: «Я покажу тебе, кем являюсь, и ты заберешь назад свои слова». И Кей мог этого не знать, но был способен чувствовать, как можно почувствовать лишь через картины, сохранившиеся сквозь века.       — Нас в Хогвартсе разделяют по факультетам в соответствии с тем, какие черты в нас преобладают. Хаффлпафф — талант, верность. Слизерин — хитрость, умение видеть выгоду. Гриффиндор — храбрость, сила. Рейвенкло — мудрость, острый ум. Но с преобладанием одного нам не хватает другого, — Кей заметил боковым зрением, что Куроо повернулся к картине спиной, и услышал: — Цукишима, обернись.       И, обернувшись, он понял, где находилась недостающая деталь.       Нежный румянец ложился на щеки пастельным. Губы, изогнутые в мягкой улыбке, выделялись ярким красным, как вино из кубков на застольях. Там, где соприкасалась обратная сторона ладони со щекой, розовела кожа, и взгляд из-под опущенных ресниц был столь же нежен, как ее поза, как ее стан и как ее аура.       — Человек может быть сильным, но это не запрещает ему быть иногда слабым. Человек может быть хрупким, но это не значит, что этого нужно стыдиться, Цукишима.       Куроо осторожно коснулся его плеча, привлекая внимание. Кей с трудом отвел взгляд от девушки, ещё секунду назад готовой бороться насмерть за то, кто она есть, а сейчас олицетворявшей трепет и нежность.       — Цукишима, — повторил Куроо, уже глядя в глаза, — открыто выражать свои чувства — не слабость. Открыто признаваться в своей слабости — не стыдно. Её растили, как мужчину, но она не переставала быть девушкой. Она всегда знала, что она девушка, и при этом не соглашалась быть слабой. И вместе с тем не отрицала, что может быть такой. И ты не отрицай. Твои чувства и страхи — не слабость. И ты не слабый.

***

      — «С днём Рождения, Куроо Тецуро. Будь рядом со мной. И оставайся противным», — озвучивает он написанное на листке и нежно улыбается.       В ушах нежный голос поет о том, что его обладательница смогла бы многое, умей любить так же. А он думает, что уже умеет.       Тецуро не любит Кея так, как тот любит его. Он любит по-своему, и плещущаяся в груди нежность тому доказательство.       Он скользит пальцем по выведенным на листе буквам. Прямо сейчас он был бы счастлив, окажись Кей рядом, но у него практика, и это важно. Всё, что важно для Кея, важно и для Тецуро. А лично с днём рождения можно поздравить и позже.       Он прижимает лист к лицу и шепчет:       — С днём Рождения меня.       — Тецуро!       Неожиданный крик сбивает весь романтический настрой. Тецуро заваливается назад от неожиданности, но подскакивает, когда со стороны камышей доносится очень громкое и очень знакомое:       — Тецуро! Вылезай, блин, ты че там спрятался!       — А ты какого хрена сюда ломишься! — резонно орет Тецуро в ответ. Он направляет палочку на смятые пледы и нераскрытую упаковку. — Пэк. Вадивази.       По мановению палочки сложенные пледы отправляются в сундук, который он едва успевает закрыть, когда из-за камышей появляются встрепанные Котаро и Кейджи.       — Ну? Чего надо?! — орет Тецуро.       Нежданным гостям приходится какое-то время молчать в попытке вернуть дыхание в норму. А после они синхронно кричат:       — Цукишима приехал!