Love like you

      Возможно, он полюбил Тецуро именно в тот момент, когда услышал рассказ о картинах. А может и раньше. Но даже для осознания потребовалось время, которое после он восполнял каждым поцелуем, каждым касанием, письмами и тем, что сейчас был здесь.       Здесь.       Он здесь для того, чтобы увидеть его улыбку.       В какой момент она стала тем, без чего нельзя представить свой день?

***

      Тадаши и Хитока разговаривали друг с другом без остановки, и Кей, глядя на них, чувствовал себя до странного лишним. Они всегда были втроем; время от времени присоединялся Кагеяма со своим хмурым лицом и гиперактивным дружком, — Хинатой Шоё — но чаще всего, всё-таки, втроем. Он никогда не чувствовал себя третьим лишним, но сейчас думал, что было бы неплохо говорить с кем-то так же, как Хитока и Тадаши друг с другом — взахлёб, будто не виделись вечность и не увидятся еще столько же.       Да, было бы неплохо. Но он бы в этом не признался. Потому что…       «— Показывать свои чувства — не слабость».       Кей резко обернулся.       Наткнувшись взглядом лишь на бесцветные лица малознакомых учеников, он поджал губы. Голос прозвучал так, будто его обладатель рядом. С чего бы…       Куроо уже три недели как был на практике по маггловедению — а по факту отдыхал дома — и, отбрасывая годы непонимания, Кей мог бы признаться, что его объяснения были важны. Да, он все еще был в некоторых моментах с ним не согласен. Иногда он вообще не понимал, что Куроо несет, но между строк его рассказов можно найти то, что помогло бы.       Куроо умел давать знания. И умел укладывать в голове так, чтобы они остались.       «— Эти две картины разделены. Почему?» — вспомнил Кей собственный вопрос.       «— Я немного почитал о них в шкафах Хаффлпаффа. Да, а ты что думал? Там полезные вещи хранятся. Тебе стоит изучить, — заметив во взгляде Кея недовольство оттого, что его снова учат, Куроо засмеялся. — В более старых свитках об искусстве говорится, якобы изображенная на них девушка борется сама с собой, пытаясь понять свою личность. А вот в более новых источниках есть воспоминания художницы. И в них она рассказывает о разных сторонах личности девушки. И, согласно ее словам, они стоят не друг против друга — они стоят спина к спине, борются с предрассудками и сосуществуют в мире между собой. В конце концов, в нас всех есть противоречия, но они делают нас теми, кто мы есть. Не так ли?»       Воспоминания о том дне отпечатались в голове многокадровым фильмом: он мог вспомнить каждую секунду, проведенную в мастерской.       Возможно, не сотня прочтенных книг и свитков, а принятие себя таким, каким являешься, и есть первый шаг к силе? Это принять оказалось сложнее всего, но лишь потому Кей ехал домой на неделю пасхальных каникул в середине апреля.       — А ты, Кей? — донесся веселый голос.       Юноша вздрогнул, вырванный из собственных мыслей.       Столкнувшись со взглядом двух пар глаз, которые внимательно его изучали, он сцепил пальцы и потер их друг о друга.       — Что?       — Будешь скучать по Хогвартсу? — весело спросил Тадаши и переглянулся с Хитокой.       Кей прищурился, решив, что над ним подшучивают: понимают, видимо, что не станет отвечать на подобное. И не оправдал их ожидания, ответив:       — Это всего лишь неделя, — Хитока и Тадаши понимающе улыбнулись и собирались сказать что-то, но Кей продолжил: — Но я все равно постараюсь вам звонить.       И улыбнулся уже сам, увидев шок во взглядах.       Маленький шаг навстречу большому принятию.

***

      Кей часто слышал от старших, что они с Акитеру слишком похожи, но, глядя на брата, видел совсем другое. Например, нос. У Акитеру он больше мамин, с широкой переносицей. Ещё глаза — тоже в маму, насыщенно-карие, почти черные, когда его собственные — светлые, словно разбавленный сливками кофе. Акитеру и характером в маму: улыбчивый, заботливый. Кей же — копия собственного отца. Глупости говорили эти старшие, в общем.       Глядя на брата теперь, он пытался понять, много ли изменилось, а видел только родное лицо.       — Что смотришь? — весело спросил Акитеру, не отрывая взгляд от дороги. Кей отвернулся.       — Думаю о том, как ты состарился с моих рождественских каникул.       Смех со стороны водительского сидения вызвал легкую улыбку.       — Какой кошмар, Кей! Кто научил тебя быть таким противным? Я все расскажу родителям.       Кей цокнул языком и улыбнулся шире.       Дни каникул так и проходили — за изучением материала перед экзаменами, семейными ужинами, выбором фильмов для совместного просмотра и смехом над отцом, который засыпал на плече у мамы.       Было донельзя хорошо — лучше, чем раньше. Теплее. Кажется, даже собственная душа отдыхала, пока не пришло понимание — он сделал всё заданное на каникулы, кроме одного.       — Кей, — вдруг раздался голос брата, — у тебя что-то случилось в Хогвартсе?       Молчание продолжалось до тех пор, пока Акитеру мягко не притормозил на светофоре. Кей чувствовал его взгляд, понимал, что это было неизбежно, и начал издалека:       — Я там увидел картину. Картины.       — Правда? — в голосе брата неподдельный интерес. — Что за картины?       — Девушка. Она борется с обществом, но при этом остается открытой, — Кей какое-то время помолчал, прежде чем добавить: — Эмоционально.       — О-о-о-о, — понимающе протянул Акитеру и, как только загорелся зелёный, нажал на педаль, — думаю, это важно.       — Думаешь, можно оставаться сильным и при этом открыто выражать свои чувства?       Наблюдая искоса, Кей не видел лицо брата четко и повернулся к нему.       Пальцы теребили друг друга в поисках заусенцев, но он недавно от них избавился. Ото всех до единого. Возможно, чтобы в этом разговоре быть сосредоточенным лишь на словах и их смысле.       — Конечно! — уверенно кивнул Акитеру. — Ты стал более открытым, это вся семья заметила, и при этом остаешься сильным. Уверен, на тебя многие равняются в Хогвартсе.       В интонациях брата — гордость, и сердце Кея заходилось в странном волнении от сидящего в голове вопроса. Он перевел взгляд на дорогу, возможно, не желая прямо сейчас видеть лицо брата.       Какое-то время он молчал, собираясь с мыслями. Ладонь прошлась по задней стороне шеи, растирая испарину.       То, чего он боялся — слишком глупо, чтобы озвучивать. Но если можно оставаться сильным и при этом открывать сердце, то и наличие глупых вопросов наверняка не означает, что ты глупый? Можно ведь так считать?       Он вспомнил картину, а сразу за образом стоящих спиной к спине девушек в голове появился Куроо. Он без страха закрывал Кея собой от боггарта в тот момент, когда тот растерял всякую собранность, и сразу в голове всплыла деталь, до этого упущенная.       Руки Куроо тряслись. Ему было страшно.       Боггарт начинал приобретать вид самого главного страха Куроо, но тот не побоялся ни встретиться с ним, ни показать другому.       Кей вскинул голову и, прочистив горло, торопливо произнес:       — Ты считаешь меня сильным даже после того, как мы в Косом переулке столкнулись с теми учениками?       Автомобиль ехал по проезжей части. Сливался звук урчания двигателя с десятками других, что создавали шум мегаполиса, и в нем не звучало того, что хотел услышать Кей прямо сейчас. Не звучал голос брата.       Акитеру молчал, и с каждой секундой, казалось, Кей потел все сильнее, сидя до неприличия прямо и не отводя взгляд от дороги.       Акитеру всегда был аккуратным. Деликатным. Но когда Кей решился обернуться, тот не скрывал бесконечного удивления, что сквозило в поднятых бровях и распахнутых глазах.       Он ни на секунду не отрывался от дороги, пока не нашел место для парковки возле какого-то магазина. Автомобиль мягко затормозил, позволив полюбоваться видом выбегающих из дверей подростков с пачками чипсов и прочих вредных закусок. Кей тоже такое любил. Потом отвык. В Хогвартсе закуски были иного рода.       Он попытался вспомнить, что мог жевать в процессе выполнения домашнего задания или что с собой брали из Хогсмида Тадаши и Хитока, но в голове стояла та же странная звенящая тишина, что висела между ними непозволительно долго после вопроса. Кей не знал, какого ждал ответа, и глупо было полагать, что собственный брат проигнорирует его, но Акитеру молчал, и страх, тот же, что и при встрече с принявшим его форму боггартом, постепенно проникал внутрь.       — Кей, почему ты спрашиваешь об этом? — неожиданно перебил мысли тихий голос брата.       Вопреки своей гордыне, Кей повернулся, чтобы увидеть до щемящей в груди нежности обеспокоенный взгляд.       Возможно, на его лице отображалось что-то странное. То, при виде чего Акитеру так странно дернулся и протянул руку. Возможно, чтобы накрыть ею сцепленные ладони младшего брата, но он остановил этот жест. Только долго смотрел, а Кей отвел взгляд в сторону, на переднее стекло, слушая чужое молчаливое беспокойство.       Ему не удавалось подобрать слова. Хотелось сказать так много и так мало, но ничего не выходило, и он просто позволил себе молчать.       — Что заставляет тебя думать, что я должен считать тебя слабым после того случая? Тебя, — выделил последнее слово Акитеру.       Кей резко обернулся.       — Я волшебник! — вырвалось необдуманно.       Кей не знал, что хотел сказать этим, но Акитеру, кажется, понял. И удивился еще сильнее.       — И что? Стой, Кей, и что? Неужели ты думаешь, что, если ты волшебник, а я нет, то должен защищать меня? А? Кей? Ты правда так думал?       В интонациях Акитеру звучал неподдельный шок, и осознание глупости подобных мыслей не позволяло поднять взгляд, когда брат развернул к себе за плечо.       — Кей. Ке-ей, — протянул Акитеру, осторожно встряхивая. Он продолжил лишь после того, как Кей поднял взгляд. — То, что ты волшебник, не дает тебе больше ответственности, чем должно быть у пятнадцатилетнего подростка или восьмилетнего ребенка. Ребенок-волшебник все еще ребенок. Он не обязан делать больше, чем умеет в свои годы. Он не обязан в принципе что-то кому-то доказывать. Это просто часть тебя, Кей, и ты с ней живешь в том мире, который мне недоступен, но это не значит, что ты должен отвечать за все на свете. Ты слышишь меня?       — Те ребята могли серьезно навредить.       Акитеру недовольно вздохнул.       — Ке-ей. Это я как старший брат должен был нас защищать, а не ты! — в его интонациях столько удивления, что Кей сам пытался вспомнить ход собственных мыслей. С чего все началось?       С чего начался страх?       Когда перед глазами возникло задумчивое лицо всегда веселого брата, а следом — закрытая дверь, он резко вскинул голову.       — Дверь. Ты тогда закрыл дверь, — коротко бросил он. Во взгляде Акитеру мелькнул стыд.       — А, — ответил он, убирая руку и заводя ее за голову, чтобы встрепать волосы на затылке. — Ну, говоря откровенно… Мне было стыдно.       — Что? — дернул бровью Кей.       Акитеру неловко рассмеялся.       — Мне было стыдно. Я так испугался тогда. Нужно было позвать на помощь взрослых, а я просто встал, как вкопанный, и смотрел. Так глупо.       — Это потому, что я должен был…       — Ты ничего не должен был! — перебил Акитеру, резко поворачиваясь к нему. — Кей, тебе было восемь. Магия позволяет делать невероятные вещи, но не в восемь, понимаешь? Она не делает тебя могущественным от рождения. Ты развиваешь это в себе. Это умение, которое не обязывает им пользоваться, но позволяет стать кем-то невероятным. Но не в восемь лет. Ты не обязан спасать мир, если родился волшебником! И не обязан защищать брата-сквиба! Я никогда не считал, что ты должен нести ответственность за мою безопасность лишь потому, что я не родился магом. И от того, что я сквиб, я не чувствую себя обделенным, чтобы ты берег мои эмоции.       Кей смотрел с неверием и готов был закрыть голову руками, но вместо этого лишь внимательнее изучал лицо Акитеру. И, не заметив даже следа того, во что превращался боггарт, удивленно переспросил:       — Ты не считаешь меня виноватым?       — Кей! — не крикнул, а скорее позвал Акитеру, словно взывая к разуму. — Никогда!       — И ты никогда не думал, что я должен был?       — Никогда!       И, глядя на совершенно удивленное лицо брата, без толики жалости или презрения, Кей еще какое-то время его разглядывал. Разглядывал назревающие возле глаз складочки, которые превратятся в морщины; более глубокую линию возле носа от частой улыбки.       Смотрел и, возможно, впервые видел какую-то их схожесть, но сам еще не знал, какую.       Может, она в том, что они так заботились друг о друге? Только Акитеру, весь в маму, делал это открыто, а Кей, будто рожденный второй версией молчаливого отца, засыпавшего на мамином плече — осторожно, переживая неудачи внутри.       От этого понимания невозможно было сдержать хохот.       Зажать голову младшего брата под мышкой, чтобы другой рукой встрепать светлые волосы — непозволительный жест, о котором Акитеру и мечтать не мог. Но сейчас, когда Кей, сбросив с себя вечную собранность, позволил себе так открыто хохотать, он подумал, что ему разрешат эту шалость. Разрешат старшему брату, о котором, оказывается, так сильно беспокоились.

***

      Спрыгнув с тележки, которую тянули невидимые фестралы, Тецуро потянулся. Хрустнули затёкшие суставы. Позвонки своим щёлканьем напомнили игральные ложки. Он громко зевнул.       — Хогвартс, Хогвартс, наш любимый Хогвартс, — тихо пропел он строки из гимна.       Всё осталось тем же. Тецуро вообще казалось, что Хогвартс из тех мест, которые остаются неизменны веками, но сейчас, после почти месяца ада, всё казалось таким новым. Даже воздух другой, и, вдохнув его, он вдруг сорвался с места.       Если бы кто-то ему сказал, что практика — это каникулы, то здорово бы этим разозлил. Ежедневные домашние задания об истории магглов, их изобретениях, развитии, теориях, почему у них нет магических способностей, экскурсии и кипы рефератов, которые нужно готовить — это очень плохо напоминало его ленивые будни летом или во время рождества. Его еще и отправили жить не в собственный дом, а к другому куратору — отцу какого-то слизеринца, который, пусть и был добр, все же не был его мамами. По итогу в этой катавасии ему не помогали даже стены, а единственным приятным воспоминанием остались Котаро и Кейджи. Из-за обилия домашнего задания их не удалось познакомить с Козуме, но зато втроем они попали на волейбольный матч.       — Магглы что, умеют отключать гравитацию? — кричал с трибун пораженный Котаро, наблюдая за очередным прыжком спортсмена. От того, с какой силой тот бил по мячу рукой, без использования дубинки, становилось страшно даже бывалому Тецуро.       —С чего ты взял? — смеялся он в ответ на крики Котаро.       —  А почему они так высоко летают?!        Одно из немногих хороших воспоминаний о практике облегчало груз на душе.       Бегая по траве пустой территории, Тецуро в конце концов поскользнулся и повалился на землю, счастливый представившейся возможности побыть здесь одному.       Еще одно задание нужно было делать по библиотечным книгам, и каникулы пришлось заканчивать раньше на два дня, за которые можно было узреть истинный облик Хогвартса без сотен учеников и гомона в коридорах. И, мечтая в это окунуться, он побежал к дверям, волоча за собой сумку.       Он вдыхал запах талого воска и пыли. И пряников. Их, судя по всему, подавали редким ученикам на завтрак.       Люди на картинах мелькали, и Тецуро успевал лишь махнуть или приветствовать кого-то из них, пока не пронесся сквозь выплывшего словно из ниоткуда призрака. Пришлось остановиться.       — Черт, неужели нельзя осторожнее, — возмущенно пробормотал он.       Холод от столкновения пробирал до костей, и от этого ощущения он не сразу понял, что уронил свою ношу. В тот момент, когда Тецуро наклонился ее поднять, он услышал недалеко частое дыхание.       — Куроо! — раздался знакомый голос. От громкости и взволнованности, не присущей обладателю, подросток резко выпрямился. Когда он увидел окликнувшего, сумка вновь оказалась на полу.       — Цуки… Кей?       При виде возбужденного блеска в глазах, оттенок которых становился теплым от этой безудержной живости, что-то начинало трепетать внутри. Столь искренние и яркие эмоции он видел у Цукишимы в последний раз… Он их видел вообще? Цукишима разорялся на эмоции, только когда кабачки делал похожими на Тецуро. Это понимание подкрепляло желание упасть следом за сумкой.       Цукишима какое-то время стоял, глядя немного сверху вниз — не из-за высокомерия, всего лишь из-за роста. Сейчас Тецуро никак не мог углядеть того скрытного, напряженного ученика. Всё, что он видел — обычного подростка, в котором эмоции умеют бурлить, просто скрытые из-за некоторых обстоятельств. Конечно, они не такие яркие, как у Бокуто, но на контрасте казались настоящим фонтаном.       — Идём! — вдруг позвал Цукишима. Но, удивленный такими интонациями, Тецуро не сдвинулся с места, пока не услышал почти раздраженное: — Идём!       — Куда?! — резонно спросил он, но Цукишима уже скрылся за поворотом. Все, что оставалось — побежать следом.       Они перебивали тишину коридоров шумным дыханием. Тецуро успевал лишь кряхтеть, перекладывая тяжелую сумку с вещами из одной руки в другую, пока Цукишима не остановился.       — Ты волшебник или кто? — недовольно спросил он, снова становясь похожим на себя. Тецуро от такой резкой перемены даже облегченно выдохнул. А потом ойкнул.       — Ты заставил меня волноваться!       Теперь, когда сумка парила за спиной под воздействием чар, он шагал гораздо быстрее и имел возможность любоваться всеми оттенками прежнего Цукишимы. Тот свернул за угол, и Тецуро завернул следом. Сосредоточенный на светловолосом затылке, он смутно понимал, куда они идут.       — Никто тебя ничего делать не заставлял.       — Куда мы идем, скажешь хоть?       Тецуро сгорал от нетерпения в ожидании ответа. Видимо, позаимствовав его любимую черту, Цукишима молчал, но Тецуро готов был сожрать все вещи в сумке, если то, что мелькнуло на его лице — не улыбка.       — К боггарту, — наконец, коротко ответил юноша.       — К боггарту?! — заорал Тецуро. Он на секунду застыл, но Цукишима его удивления не разделял и продолжил идти, отчего пришлось вновь засеменить следом. — Его еще не убрали оттуда?       — Я не знаю, какого хрена он там до сих пор, но оно нам на руку.       — Что-то мне подсказывает, что не боггарт оттуда должен убраться, а мы, — с сомнением в голосе заявил Тецуро.       От очередной улыбки, что мелькнула на жалкую секунду, он споткнулся.       Цукишима поражал умением говорить весело, и все, что Тецуро мог — кивнуть, когда услышал:       — Но это тебя не останавливает, да?       Десятки вопросов не успевали обрести словесную форму вопреки умению подстраиваться под ситуацию, и всё, что делал Тецуро — смотрел на чужой профиль.       Внезапная мысль, что Цукишима, вообще-то, очень красивый, заставила споткнуться вновь. Тот цокнул языком.       — Иди ты уже прямо.       Желание пнуть за эти слова Тецуро подавил в себе с трудом.       Когда они остановились возле знакомой двери, он съежился от пробирающего нутро желания уйти. Спонтанное, оно не было ему знакомо раньше. Возможно, он поменялся ролями с Цукишимой, потому что тот смотрел уверенно и уже протягивал руку к двери.       — Стой. Стой, Цукишима, — он перехватил чужое запястье, — ты уверен?       Тецуро смотрел на сосредоточенное лицо Цукишимы и пытался понять, почему тот выглядел иначе. Словно за месяц, что они не виделись, вырос лет на пять. Исчезли любые намеки на прежнюю тревогу или обречённость — им на смену пришла спокойная сосредоточенность, с которой Цукишима ответил короткое:       — Да.       Месяц назад он тер пальцы перед дверью и ждал, когда ее откроют за него.       Сейчас он тянулся к ручке сам и не ждал ничего, кроме… веры?       Тецуро не считал себя сильным в поддержке, но верить в Цукишиму не было сложной задачей.       — Мне остаться здесь? — наконец, проговорил он.       Грудь Цукишимы начала вздыматься чаще перед тем, как он кивнул. Когда за ним закрывалась дверь, Тецуро не позволял себе сомневаться.       Это не длилось долго. Как правило, борьба с боггартом не занимала больше пяти минут даже в самых неприятных случаях, но Тецуро казалось, что он простоял целую вечность, прежде чем раздалось долгожданное заклинание — заглушенное стенами, но четко слышимое. А следом — незнакомый ему до этого момента звонкий смех.       Тецуро слабо понимал, что заставило его прыгнуть к выскочившему из-за двери Цукишиме — гордость или радость. Или всё вместе?       — Сделал?! — завопил он, схватив за плечи едва не прыгающего на месте Цукишиму.       Тот плотно сжимал губы, словно держался изо всех сил, но неприкрытое счастье во взгляде Тецуро увидел бы даже в темноте. Счастье, от которого сверкали глаза цвета кофе со сливками. Он не знал, как отвести от них взгляд. И как сдержать счастливый смех от кивка, что был ответом на его вопрос.       Чёрт возьми. Он смог.       Случайный порыв крепко обнять удалось удержать, когда на чужом лице мелькнуло удивление, и все, что позволил себе Тецуро — с радостно дрожащим сердцем погладить по плечу.       Цукишима молодец. Он и правда справился, и впервые чужой успех грел душу, а не подпитывал тщеславие. Словно рядом с Цукишимой его и не существовало.       Никого, кроме Цукишимы, не существовало, и Тецуро, глядя на его лицо, позволял себе мечтать еще раз увидеть широкую улыбку.       Или стать тем, благодаря кому она будет расцветать на губах чаще обычного.

***

      Одолеть боггарта было по силам четверокурснику, хоть немного слушающему преподавателя. Но это не было просто настолько, чтобы четверокурсник мог учить. Куроо справился со своей задачей. Уверенно направляя и мягко корректируя недочеты, он сглаживал углы, и в результате жесты становились аккуратнее, заклинание летело точнее и от того было разрушительнее.       Куроо был именно таким. Вопреки ехидству, подколкам и грубым шуткам — уверенный и мягкий внутри, он направлял палочку Кея так же уверенно, как и его самого — к понимаю, куда идти и что делать.       — Какую теперь форму примет твой боггарт? — спросил он Кея однажды.       — Твоих свитеров.       — И, между прочим, отличные у меня свитера!        В ответ на вопли Цукишима хотел вновь применить Обезъяз, но передумал.       Они сидели в одной из аудиторий — договорились позаниматься, а по факту проболтали несколько часов кряду. Об учебе, конечно, но Кей все равно не мог сказать, с кем, кроме Тадаши или Акитеру, мог говорить так же свободно.       Он покосился на Куроо. Взгляд скользнул по расслабленному галстуку в желто-красную полоску и остановился на рубашке. Рубашки Куроо, вопреки своей шебутной натуре, аккуратно заправлял, закатывая рукава.       Отведя взгляд от едва заметных волос на руках, Кей задумался, почему раньше не обращал внимания. И вряд ли обратил бы, если бы не согласился учиться.       Куроо красиво учил. И, чего греха таить, сейчас даже возмущался красиво.       Однако вопрос оставался актуальным. Что делать, когда боггарт, а вместе с ним и страх оказались окончательно побежденными? Искать новый? Кей даже думать не хотел о том, чтобы оказаться в том же состоянии, как и в прошедшие годы. Сейчас они казались странным, непонятным временным отрезком. Тогда он видел мир, веселился, временами даже творил что-то неразрешенное, пусть и после знакомства с Куроо, но, если вспомнить ощущения, вечный груз непонятно откуда взявшейся ответственности оставался фоном. Словно, как сказал Акитеру, он и правда взял на себя слишком много лишь потому, что родился волшебником.       Теперь многое стало иначе. Вдыхая полной грудью майский воздух, наполненный ощущением приближающихся экзаменов и теплого счастья, он пытался вдоволь насладиться этой свободой.       Пережить то, что случилось, было важным. Это отняло годы, но Кей был счастлив, что не потратил на это еще столько же.       Глядя на юношу рядом, во взгляде которого — тепло весеннего солнца, он был счастлив.       С тех пор прошло почти три года. Они начали встречаться совсем недавно, и до момента, когда Кей сказал заветное «Я хочу быть рядом», произошло слишком многое. До момента, когда на календаре — семнадцатое ноября, а он с высоты Астрономической башни смотрел вниз, прошло так много и так мало времени, наполненных чем-то новым, что Кей не находил в себе слов для правильного объяснения своих чувств.       Глядя на несущуюся по траве точку, которая, судя по хаотичным движениям, не могла быть никем, кроме Тецуро, он был уверен: что бы ни случилось и какие бы страхи еще ни поселились в его сердце, он хочет продолжать чувствовать это разливающееся в груди счастье.       Он хочет быть счастлив.       Как в тот день, когда поговорил с братом.       Как в тот день, когда победил боггарта.       Как в тот день, когда, гуляя по берегу со смеющимся Куроо, решился взять холодные руки в свои.       Кей попытался вспомнить, сколько десятков раз моргнул Куроо, услышав его слова, но, когда дверь в башню хлопнула о стену, единственное слово, которое он смог вспомнить:       — Привет.       В дверном проеме стоял Тецуро. Воплощение любви и счастья, рядом с которым Кей, ужасно жадный, не мог спрятать внутри то, что испытывал. Он предпочитал молчать, скрывая навыки, или радоваться тихо, глубоко внутри, но то тепло, которое зарождалось при одном взгляде на Тецуро невозможно было держать в себе. Невозможно было спрятать. Невозможно было отказать себе в том, чтобы после нескольких лет, проведенных на расстоянии подросткового максимализма, позволить себе сделать шаг навстречу.       Шаг.       До Куроо, стоящего в дверях, десять шагов.       Шаг.       До настоящего Куроо — правда, скрытая ото всех.       Шаг.       До Куроо, глядящего с каким-то пугающим взаимностью обожанием, три минуты и двадцать шесть секунд песни, описывающей его чувства.       Однажды Тецуро включил ее не для того, чтобы испортить Бокуто прическу, а во время какой-то из практик. После решения проблемы с боггартом они должны были закончиться, но, вопреки ожиданиям, наоборот участились, и неизбежно превращались в прогулки, наполненные смехом. Тецуро показывал заклинания, которым его учила мама в детстве, чтобы лучше чувствовать силу; показывал те заклинания, которые изучал вместе с Котаро и Кейджи в Хогвартсе, и Кей впитывал каждое сказанное слово. Но упрямо молчал на фразы вроде «Давай покажу еще раз» или «Отлично получается».       Получается благодаря Тецуро.       Кей никогда бы не признался, но, за внешней неприязнью, искал книги с его пометками с тех пор, как взял тот дополнительный сборник с редактурой прежнего директора Хогвартса. По ним Кей мог лучше контролировать то, что делал, хоть упрямо отказывался признавать Тецуро как кого-то лучшего, чем остальные. Но когда он воочию видел его волшебство — то, как он использовал даже атакующие заклинания в качестве защиты, как умело переключался с одного на другое, превращая в органичные и мощные связки, — фраза из песни казалась донельзя знакомой ему самому. Отзывалась в сердце пониманием.       Мне всегда казалось, что я плох.       — Все, что тебе нужно — сделать вращающее движение вокруг головы, как бы собирая энергию вокруг!       И теперь я уверен, что это так.       — Ну же, Кей, увереннее, ты можешь лучше!       Ведь я думаю, что ты так хорош.       — Вот черт! Эта парта. Блин! Я не хотел ее взрывать! Хорош ржать, почини её!       А я совсем не такой, как ты.       — Отличная работа!       Посмотри на себя,       Я просто тебя обожаю,       И хочется знать,       Что заставляет тебя считать меня таким особенным.       — Ты и в поезде тогда ее слушал. Она тебе так нравится? — спросил чуть позже Кей, когда они вновь переключились с занятий на разговор ни о чем.       — Мамы часто пели ее, — болтая ногами, ответил Куроо. — Она из их любимого мультика. Там мама посвятила эту песню своему сыну, и мои мамы говорили, что она и про них, — он помолчал, задумавшись, и продолжил тише, — меня вынашивала мама, которая волшебница, но, даже будучи наделенной магией, вынашивать меня ей было очень тяжело. И роды были тяжелыми. Так что она всегда мне говорила, что волшебство не делает нас особенными или защищенными от чего-то. Да, мы можем чуть больше магглов, но не становимся лучше их.       И Кей, глядя на не по годам умного гриффиндорца, не мог понять, как так выходит, что эта песня подходит стольким людям вокруг Тецуро. Вокруг такого особенного Тецуро.       К нему Кей делает шаги, звук которых заставляет вздрогнуть стоящего в дверях Тецуро. А в следующую секунду тот срывается с места.       — Кей! Кей! Кей! — кричит он и накидывается с крепкими объятиями.       Тецуро пахнет ноябрьским морозом и нежностью. Кей балует себя и вдыхает родной запах.       — Привет, — он чувствует, как объятия становятся крепче, — ну чего ты?       — Я думал, что ты на практике! Уже готовился провести весь день с твоей рубашкой в обнимку! Как ты приехал? Кто тебя отпустил?!       Тецуро не может удержать ни одного вопроса, сыплет ими, не получая ответ, и Кей только счастливо улыбается ему в плечо, крепко обнимая.       Он так соскучился.       Кей накрывает его затылок ладонью, встрепывает волосы. Гладит, скользя вниз, и натыкается на ворот мантии.       — Почему мой подарок не на тебе? — немного отпрянув, он перебивает поток вопросов своим. Тецуро сначала застывает, а потом резко бледнеет.       — На… на берегу… на нашем месте! — испуганно лопочет он и рвется к двери, но Кей прижимает его к себе. Тецуро часто дышит, сжимая в ответных объятиях, и едва не скулит: — Скорее, вдруг откроют!       — Никто, кроме тебя и меня, его не откроет, — недовольно бормочет Кей, зарываясь носом в его волосы.       Тецуро какое-то время напряженно мнёт его рубашку на спине, но после расслабляется. Кей прижимает его к себе в ответ теснее.       Он ни за что не признается, но после неполных трёх недель в Абердине момент, когда Тецуро его обнимает, кажется единственным проблеском счастья. Просто пусть тот постоит так ещё немного.       — И все же, как ты сюда попал? До конца практики еще четыре дня, — выходя из замка, спрашивает Тецуро. На дворе — обычная для этого времени стужа, и Кей сжимает его холодную руку.       — Твои мамы оказались очень понимающими.       — Что? — дергается Тецуро, и Кей не может сдержать ухмылки при виде его растерянности. — Ты же был под кураторством другой семьи. Да ты прикалываешься, Кей! Когда с ними-то познакомиться успел?!       — У нашей кураторки появились неотложные дела в Министерстве, поэтому твоей маме, как единственной представительнице в Абердине, пришлось взять нас под свою опеку на несколько дней.       Тецуро какое-то время возмущенно дышит, но вдруг спрашивает:       — Выходит, тебе придется вернуться?       Кей слышит плохо скрытое недовольство и улыбается шире.       — Нет. Я сдал все досрочно.       — Чего?! — вопит Тецуро, и Кей самодовольно вздергивает подбородок, получая за это мягкий толчок в плечо. — Практика по маггловедению — это же полный аут! Там на обычное закрытие столько всего сделать надо, как ты досрочно умудрился?!       Но Кей на это молчит, сжимая холодную ладонь. А когда поворачивается, видит теплую улыбку. Тецуро переплетает их пальцы. Значит, понял.       Сверток с подарком оказывается в сундучке, случайно завернутый в плед, и Кей не упускает возможности поиздеваться над чужой невнимательностью. Тецуро что-то бурчит о волнении и «нечего так неожиданно заявляться, мог бы предупредить».       Кей не хочет говорить, что едва не валился с ног от нагрузки, которую взял, чтобы досрочно все сдать и увидеться. Он хочет, чтобы в этот день Тецуро радовался, а не беспокоился о его силах, которых не было даже на то, чтобы прислать сову. Они ведь уходили не только на учебу.       Пергамент шуршит в чужих нетерпеливых руках, которые аккуратно разворачивают результат его упорства. Когда Кей смотрит на лицо Тецуро, видит неподдельный шок.       — Кей… — растерянно зовёт Тецуро. Непонятно, зачем — он ведь здесь. Но Кею все равно приятно видеть его удивление.       — Вязать оказалось не так сложно, так что ты зря драматизировал, — гордо заявляет он, скрещивая руки на груди. И совершенно точно врёт.       У него спицами пальцы исколоты вдоль и поперек. Если шарф без узоров так сложно связать, то Кей боялся представить, каких усилий стоило Тецуро связать ему на день рождения целый свитер. Свитер, который он не снимал, будучи на практике, и который проглядывал под мантией, под которую руками залез Тецуро, крепко обнимая.       Кей прижимает его настолько тесно, насколько возможно, втягивает носом его запах и шепчет на ухо:       — С днем рождения, Тецуро.       И, осторожно обхватив ладонями пылающее лицо, прижимается к его губам своими.       Кей знает — ему придется работать над тем, чтобы правильно выражать свои чувства. Поцелуи — самые нежные, которые он может подарить — то, через что у него это получается лучше всего. Потому в нежных касаниях губ он хочет передать, насколько сильно любит Куроо Тецуро и насколько счастлив пройти через все, что было, ради его улыбки.       Да. Отныне Кей выбирает только счастье.