Идиоты

В своей второй жизни Шэнь Цинцю мог смотреть бесконечно на две вещи: как горят рукописи Самолёта, и как его адепты наводят шорох на всех одиннадцати пиках (Цяньцао не в счёт, целители стра-ашные). Было бы глупо полагать, что дела его учеников останутся тайными в полной мере. — Итак, — неторопливо начал мастер Сюя, заранее раскрывая веер и пряча за ним нижнюю часть лица: весь преподавательский опыт орал благим матом, что он будет либо ржать, либо плакать. Возможно, одновременно. — Не далее как вчера этот учитель справился о самочувствии лорда Аньдин. Инъин втянула голову в плечи, опустив глаза. — Лорд Аньдин не смог даже выйти к этому учителю — таково было его состояние. Юнжу еле сдержалась от фырканья и грубой шутки — голос Учителя не предвещал ничего хорошего. Давно они не слышали шипение потревоженной змеи в исполнении наставника. — И всё же, Нин Инъин: за что? Реплика прозвучала устало и отчасти обречённо. Адепты почувствовали стыд, но никто из них не был готов сказать что-то вроде: «Эти глупые ученики беспокоились о хризантеме наставника, которую намеревался опылить Шан-шишу». После такого пассажа их не спасут даже Юэ Цинъюань и Лю Цингэ. Неожиданно вспомнились навыки фехтования Шэнь-шифу. Не питая особых надежд на честный ответ, мужчина поджал недовольно губы. Самолёта он знал слишком хорошо, вряд ли он мог нанести его ученикам обиду намеренно. Более того, речь шла об учениках, по сути отравивших горного лорда, неважно, Аньдин или Цюндин. Даже в его мире это считалось подсудным делом, и Юань не собирался быть слишком снисходительным. Будь на месте братана настоящий Цинхуа, то этим неразумным обезьянкам уже пришлось бы или покинуть пик, или испытать на себе удары палками. Такое не прощается. Адепты тоже это понимали, но смириться с неприличным поведением Шан-шишу не могли: тот пользовался помутнением разума Учителя после лихорадки и искажения ци, делая то, до чего ни один уважающий себя благородный муж не додумался бы. Но и этого сказать они не могли. Тем более, до сего дня им прощались многие проказы. — Шан Цинхуа — близкий друг этого мастера. И лорд одной из вершин. Вы же понимаете, что… — Шан-шишу пытается съесть Ваш тофу! Он уже его ест! — не выдержал Мин Фань, внутренне попрощавшись с жизнью. Шэнь Цинцю моргнул. Откуда у его невинных цветов Цинцзин такие мысли? Хорошо, что веер спрятал его отвисшую челюсть. Самолёт? Этот-то?! Да ни в жизнь, натуральнее Цинхуа только Лю Цингэ! — Ученики этого мастера неправильно поняли лорда Аньдин? Эти обвинения беспочвенны, — попытался сгладить ситуацию Цинцю. Адепты опять испытали благоговение к нравственной чистоте и верности братским узам Учителя. Вот же ж Шан-шишу! Ю Чжао незамедлительно выдал: — Но… Учитель…он же вас…касается. «И что?» — Допустим, — кивнул лорд. — С каких пор друзьям нельзя касаться друг друга? С каких пор отношения наставников становятся предметом обсуждений? У вас слишком много времени для таких изысканий и сплетен? Этот учитель даёт недостаточную нагрузку? — Цинцю видел затаённый, усиливающийся ужас адептов и мстительно припечатал: — Пятьдесят кругов вокруг пика и пересказ «Чжоу И» наизусть. Ещё одна подобная пакость или грязное слово в адрес лорда Аньдин, и этот мастер будет вынужден применить серьёзные меры. Столь рьяная защита Учителем Шан Цинхуа только укрепила адептов в уверенности, что отношения обоих выходят за пределы боевого братства. Роптать на вердикт лорда Цинцзин было гиблым делом, а потому адепты строем покинули уютный бамбуковый домик, догадываясь, что вечером ноги их держать не будут. Как только за последним подростком закрылась дверь, Цинцю резко, с хлопком приложил ладонь к лицу, простонав что-то явно нецензурное. Его ученики, духовная плоть и кровь его, те, в кого он вливал (ладно, в основном не он, а Шэнь Цзю) все силы и педагогические наработки…оказались шипперами! Либо это особенность всех подростков вне зависимости от времени и мира, либо в Цинхуа действительно есть некая голубизна. «Не, глупости! Он такой же натурал, как и я». [Хост уверен?] Голос Системы был ехидным донельзя. «Конечно!» [Это окончательный ответ?] Юань уже начал сомневаться в своей позиции, ведь Система давным-давно напророчила ему отсутствие любовной линии с женскими персонажами…но…ничего не говорила про мужских! Цинхуа, неужели это ты, скотина! [-40 баллов за догадливость, да не в ту сторону], — пропела Система. Мужчина искренне возмутился: «Эй, с чего это за догадливость должны отниматься баллы, если это наоборот хорошо? Признай, что ты распоряжаешься баллами, на которые я трачу нервы, пот и кровь, просто так, бессистемно, и начни уже функционировать нормально». [Хосту не интересно, как обстоят дела у главного героя?] «Да причём тут Ло Бинхэ?!», — взвыл Шэнь Юань. Если бы у Системы была рука, то она сделала бы фейспалм. [-10 баллов] Юань понял, что проверить друга всё же не мешает. Шан Цинхуа понял, что с Огурцом происходит что-то странное. Тот заявился к его родненьким пенатам*, сел так, словно приземлился либо на столп Бинхэ, либо просто палку проглотил, да начал тягостно молчать. Бро-Огурец молчал только когда имел нехорошие мысли. А потом его нехорошие мысли начинали иметь самого Цинхуа. — Эм, бро, тебе окей? — осторожно коснулся чужого плеча Самолёт. Цинцю еле спас своё лицо, не подпрыгнув на месте, а просто закашлявшись. Наблюдавший за пантомимой Цинхуа недоумённо приподнял брови — Мистер Заячье Сердце в Цанцюн был он, а не шисюн. Опасения схлынули, как только Шэнь заверил его, что ему окей, да так окей, как раньше окейно не было. Друзья неловко попили чай, неловко обсудили последние сплетни школы и причёску Цинци-шимей. «Так, нужно ненавязчиво и незаметно выяснить у Самолёта, не гей ли он. Главное — деликатность». — Ты гей? — деликатно, ненавязчиво и незаметно, безусловно тактично и вежливо спросил Шэнь Цинцю. Закашлялся уже Шан Цинхуа. — Что? — просипел он, отодвигая от себя чай и печенье. — Обрезанный рукав? Делитель персика? Система даже не вычла баллы, лишь сгенерировав противный смех. — Естественно, нет, — отдышавшись, решительно ответил лорд Аньдин. — Кто красивее: я или Фань Бинбин? [Ло Бинхэ], — незамедлительно прокомментировала Система. Цинхуа подвис снова, всерьёз задумавшись: в мире сянься каждый заклинатель, по сюжету даже не особенно красивый, мог бы стать моделью в их родном мире. Что уж тут говорить про Цинцю, которого автор наградил ослепительной внешностью только ради высоких рейтингов у женской половины читателей. Да и низвергнуть смазливого злодея всяко приятней. Шан Цинхуа ответил прямо и честно: — Ты. И осознал, что ответ был неверным — так быстро от него никто не пересаживался. «Кстати, а с какой Хуалин Огурца вдруг заинтересовало моё мнение о его личике? И забота эта его…о нет. Нет. Я знал, что мой хейтер тот ещё пед…агог, но не буквально же!» Теперь настороженно отсел не только Цинцю. — Эм, братан, ты красава, спору нет, не каждая женщина будет такой прелестной очаровашкой… Большие глаза лорда Цинзин стали ещё больше. «Только не плачь, братан, я понимаю, что в такого как я трудно не влюбиться…но этот автор решительно против». Система не могла есть попкорн, но могла использовать звукозапись этого процесса. —…и со всех сторон ты замечательный, мечта любого…нетрадиционного мужчины… Цинцю был близок ко второму искажению ци. Цингэ, подслушивающий случайно проходивший мимо комнат Шан-шисюна — тем более. —…но я не могу ответить на твои чувства. — Какие мои чувства? — не понял Шэнь. — Ох, Огурец, давай без конкретики, — замахал руками автор. — Просто забудем этот эпизод как страшный сон, ты мне нравишься… Цингэ снова закоротило. Цинцю тоже. —…но просто как друг. Веер приземлился на макушку Цинхуа особенно яростно. — Напугал, мать твою! — Скорее моя мать тебя! В этот вечер на пике Байчжань было жарко: Лю Цингэ устроил своим адептам внеплановую, невероятно жестокую тренировку.