явь уступает сну

там, где замыкается троллейбусная змея, — чумазые машины и захудалые хибарки, от которых чураются даже прокаженные духи. но эта отчужденность не удручает и не мучит меня — она умиротворяет. привычно: водитель и кондуктор куда-то пропали; конечная остановка, как чья-то отсеченная с плеч голова, укуталась кровлей в солнечный туман (та изысканная кисея из воздуха зари и изнуренных с утра лучей). этот флер неуловим, но его как припаяли к окнам. троллейбус бухает, тарахтит, разговаривает со мной, я ему — езжай, езжай, давай же. он разводит двери — а я жмусь прямо к желудку транспорта, в середину, зажмуриваю глаза, чтобы не быть обнаруженной устрашающим меня ветром. и не вижу, как извне мне приветливо улыбается. *** троллейбус вздыхает утробно, впадая в дремоту. я робко подаю голос: ты в порядке? я в порядке? лампочка моргает с чувством, патетически. но неественный свет, щуплый и фальшивый, меня смущает — мне не по душе ни его увещевания, ни он сам; я отвечаю: — я не верю тебе. он стушевывается. — прости,— неуверенно бормочу. прячусь за портфелем: опять напортачила — дряной рот, дурная натура. укореняюсь в воротнике куртки и случайно перекочевываю взглядом в окно: там черт ногу сломит. липкая слюна, смолой облепившая стекло, пучина, в кою не просочиться транспортным светлячкам, — мы проглочены чумной ночью, злополучно заточённые в ее беззубой пасти. [не «мы» — я одна]. там не темно, нет, там — ничто. и моя участь — стать этим ничем, я… остановка — конечная, и круговорот уробороса в этот час прервался; троллейбус не раскроет дверей, а я буду здесь. я опоздала.