Что такое Искусство?

В аудитории тихо. Юнги затачивает карандаш, HB, самый обычный, но самый нужный в его профессии, прикасается к нему кончиком пальца, проверяя остроту, хмыкает довольно. Переводит взгляд на студентов. Это – одна из причин, почему он все же пошел в преподаватели. Он ведь ненавидел любые взаимодействия с людьми, а тем более кого-то учить, что-то вдалбливать в голову человека, которому это, по сути, не нужно. Но все же он здесь, и работу свою любит. Почему? Потому что перед этими ребятами не нужно распинаться, не нужно объяснять им словами слишком много. Они сами знают, видят, что что-то сделали не так. А он видит это в сто раз лучше, нужно лишь подсказать им, что именно. Конечно, к каждому подход свой. Одним нужно произнести отрывисто, спокойно, что-то вроде «перспектива» или «прострой насквозь», или «посмотри где стоит ваза, нужно опустить». Другие так не понимают, не видят сами. Это не значит, что они не талантливые, просто упорства нужно больше, но порой они прекрасно раскрываются не в построении, а в цветопередаче или неожиданно удивляют интересной техникой наложения мазков. К ним Юнги подходит, доставая вложенный за ухо карандаш, склоняется над мольбертом и лениво, отточенным движением руки намечает правильное место предмета, или прочерчивает правильную линию, или, или, или… Он терпеть не может оценивать. Потому что работы в основном ему не нравятся. Он чертов перфекционист, если хотите. Он видит каждый недочет, который нервирует глаза, не давая поставить наивысшую оценку. Другое дело в том, что своим работам он бы ее тоже никогда не поставил, но студенты-то этого не знают. Поэтому замирают, когда он к ним подходит, нервничают, не знают, как найти к нему подход. Он не из тех, кто с учениками на одной волне, не из тех, к кому на пары бегут так быстро, что все листы из папок вываливаются. И среди студентов ему даются насмешливые прозвища вроде «построй правильно, или я тебя заморожу». Но среди всех студентов Юнги всегда выделял работы одного. Он не замечал его ровно месяц, пока они не сдали свою первую работу, в сентябре первого курса. Юнги знал, что ему предстоит. Превратить эти корявые неуверенные предметы (и это после стольких лет художественной школы, чем они там занимались?) в нечто приемлемое, чтобы они могли построить потом что угодно. Это ключевой навык, он пригодится им во всем. В портретах, абстракции, натюрмортах, в живописи или графике, что бы они не выбрали - везде придется строить. Строить правильно. И это обычно самое нелюбимое занятие, потому что сложно, потому что не получается. Юнги тяжело вздыхает, готовясь окунуться в шквал ужаса, и вдруг… рука с карандашом замирает, цепкий взгляд проходится по идеальному построению, и Юнги чуть воздухом не давится, потому что да, он мог построить так же, но не на первом же, мать его, курсе! И он впервые ставит «отлично», переворачивая работу с тем самым нетерпением, с каким обычно разворачивают подарок от Деда Мороза. Сзади аккуратным почерком выведено «Чон Чонгук». Чон Чонгук… Вот уже третий курс. Юнги к нему всегда подходит к последнему, чтобы получить капельку удовольствия самому, после исправления миллиардов ошибок. Опыта у него все еще больше, строит он все еще лучше, чем талантливый студент, поэтому порой наслаждается исправлением таких маленьких недочетов, что любому может показаться, он просто придирается, но это не так. Вместе они доводят работы Чонгука до того шаткого «идеала», к которому нужно так долго идти поодиночке. Некоторые выбирают способ «стереть лист в порошок, создать миллион линий, тогда одна из них будет правильной». Чонгук выбирает способ «долго смотреть на натуру, нарисовать правильно сразу, а потом исправить, в случае чего». Но было то, в чем Чонгук был особенно талантлив, и, пожалуй, превосходил Юнги, хотя тот никогда бы в этом не признался. Портреты. Они давались Чонгуку лучше и легче всего прочего. Юнги с нетерпением ждал, пока они наконец-таки дойдут до первого портрета, чтобы подтвердить свою догадку – Чонгук в этом чертовски хорош. И после, чуть ли не с замиранием сердца наблюдая, насколько бережно и точно прорисовывает Чонгук каждую морщинку, каждый изгиб лица, у Юнги перехватывало дыхание, потому что ничего исправлять откровенно не хотелось. Но Чонгук каждый раз на него смотрел, улыбался, от чего на щеках появлялись ямочки, и спрашивал:» Сонсенним, все верно?» Юнги задумчиво прикусывал губу, ну может быть, хоть что-нибудь он найдет? Хоть один недочет? Но нет, не у Чонгука. И он кивал, лишь время от времени подходя к Чонгуку опять, с карандашом, самолично затемняя какое-то место в работе, Чон на это ничего не говорил, но Юнги знал, знал на все сто процентов, что Чонгук исправил бы это и без него, просто позже. И все было хорошо. Все было отлично. До третьего курса, до вот этой вот самой пары, когда Юнги вдруг подходит к Чонгуку и… - Что это ты, мать твою, делаешь? – вырывается на выдохе, пораженно и непроизвольно, Юнги обычно держал такие фразы под железным контролем, но это… Это было настолько неожиданно, что Юнги просто…не удержался, понимаете? Шорох карандашей в аудитории замолкает, и там обычно и так всегда тихо, но тут, кажется, установилась мертвая тишина, такая, что даже в ушах звенит. Потому что Юнги редко выражает свои эмоции, обычно спокойно перенося даже самые жуткие косяки, он не грубит, не вздыхает тяжело, не закатывает глаза, и уж тем более не разбавляет свою речь, обычно такую сдержанную, крепким словцом типа «мать твою». О, Юнги может выражаться и похлеще, но субординацию соблюдает всегда. И это первый провал за всю его профессиональную карьеру. Потому что ну… Он неверяще переводит взгляд с работы на натурщицу и обратно, надеясь, что ему привиделось, и что натурщицей сейчас окажется вот эта вот девушка с работы Чонгука, но…нет. Это…не она. Чонгук, кажется, изо всех сил старался изобразить именно эту натурщицу, и неопытному человеку показалось бы, что работа выполнена прекрасно, но Юнги видит, что Чонгук вдруг растерял все эти маленькие «незначительные» детали, которые так хорошо могут передать характер натуры, заменив их на…чужие? И кажется, он сам не понял, как это сделал, потому что смотрит на Юнги распахнутыми глазами, удивленно донельзя. Ну, правильно. Три года без таких вот заявлений, а тут… - Что-то не так, сонсенним? – и вопрос такой по-детски наивный, а Чонгук всегда был настолько талантлив, что Юнги даже хочется ответить «все в порядке, извини, продолжай». Но Юнги не был бы Юнги, если бы не… - Ты смотрел на натуру? Нет, скажи мне, ты вообще ее видел? - Я…да, конечно, я… - Нара, подойди, пожалуйста, - А это второе грубое нарушение в профессиональной карьере Юнги, два за несколько минут – это вам уже не шутки. Нельзя вот так вот посреди пары просить натуру подойти, ведь потом очень сложно будет усадить ее в то же самое положение, и от этого будет зависеть результат работы всех учеников в общем и целом, но Юнги сейчас растерян, чуточку зол, он недоумевает, и, кажется, его мозг не работает должным образом, поэтому с губ срывается такая наглая и вопиющая даже просьба. Шокированы, кажется, все. Студенты, Нара, Юнги, и сам виновник торжества, потому как плечи его ссутуливаются, ведь он знает, какой вопрос за этим последует. Нара медленно подходит, все еще с недоумением в глазах. - Нара, посмотри, пожалуйста, на эту работу. И ответь мне на один только вопрос. Скажи, это ты? – слова звучат остро, холодно, губы Юнги после них смыкаются в тонкую упрямую полоску, и… Нара смотрит пристально, внимательно. Потом вдруг в ее взгляде появляются смешинки, пухлые губы растягиваются в мягкую улыбку, и она нежно сжимает плечо Чонгука в поддерживающем жесте. Потому что Чонгук точно запечатлел ее форму лица, и он действительно рисовал ее, но видимо, задумался, и так сильно прокололся в мельчайших деталях, которые изменили все в целом. С работы на Нару смотрит холод и безразличие глаз Юнги, его спокойствие и пофигизм вместо ее теплоты и веселости, чуть проявляются его черты в губах, спокойных и мягких, вместо чувственных и ярких губ Нары. Казалось бы, малейшие оттенки, линия ниже на миллиметр, чем нужно, и будь эта работа любого другого ученика, Юнги бы сто процентов похвалил и чуть не сплясал бы от радости, но Чонгук… Нара проговаривает спокойно и тепло: - Нет, немного не я, - и все еще улыбается, ведь так хочется сказать «Это, вообще-то, ты». - Тогда, Чонгук, - голос Юнги как сталь, разрезает тишину и кажется, достиг своего самого жестокого предела, - объясни нам, пожалуйста, всем, кого ты, черт побери, рисуешь? - Я не… извините, я исправлюсь, сонсенним… - так потерянно и грустно, что Юнги чувствует себя последним подлецом на свете. - Хэй, Юнги. Знаешь, говорят, когда художники влюбляются, это для них как напасть. Везде и всюду рисуют возлюбленных. Так наш Гуки влюбился? – и Нара радостно пошла на свое место, чтобы смущенный Чонгук не пытался выдавить из себя ответ. Юнги все еще смотрит пристально, а потом бросает: « у тебя времени полчаса до конца пары, чтобы исправить эту порнографию». Уходит, садится за свой стол, а у самого все в груди переворачивается. Влюбился? Чон Чонгук влюбился… Юнги оглядывает группу, цепляясь за каждую девушку, в поисках тех самых черт. Может быть, Миен? Но нет, у них скорее с Нарой есть сходство, чем с теми чертами. Рюджин? Ее красота резкая и загадочная, но Юнги не хочется думать, что у Чонгука к ней чувства. Нет, не должна быть она… В глазах нет холода, да и… Юнги просто не хочет, хорошо? Не хочет, чтобы хоть кто-то из них был любовью Чонгука. Но он снова переводит взгляд на ссутулившуюся спину, на карандаш, зажатый в пальцах, на черную макушку, на…на саму работу. С которой на него вопиюще дерзко, будто бы даже усмехаясь, смотрит, как выяснилось сегодня, первая-любовь-Чонгука. Он все еще растерян и задумчив, в конце пары прощается со студентами, дождавшись, пока все уйдут, сдав работы, чтобы выудить из кипы ту самую, кое-как исправленную. Исправить-то исправил, но те черты будто бы не хотят исчезать, пробиваясь через новые, в этой работе нет духа Нары, самой ее сути, и Юнги устало откладывает портрет в сторону. Ладно, у Чонгука не лучший день. У всех бывают не лучшие дни, ничего страшного, ведь в следующий раз…он исправится?