Что такое Искусство?

- У тебя что, руки в какой-то момент начали расти из другого места? – Чонгук опять дергается, а Юнги уже конкретно так злится. Это даже не лицо, а человек в полный рост, уже другой натурщик, они даже, черт побери, не рисуют лица, им важна поза, но Чонгук, видимо, умеет отличиться. Натурщик изображен вполне себе похоже. Только вот… Он сильный и накачанный, специально же подбирали такого, чтобы все мышцы были видны. А у Чонгука на работе он вдруг приобретает почти аристократическую тонкость линий. Он, намеренно или нет, но острейшим карандашом ярко выделяет линию ключиц, оставляя без должного внимания рельефные мышцы живота (которые нарисовал потрясающе точно, надо заметить!).Он прочерчивает линию шеи и заостряет внимание на изгибе талии, на ягодицах, и почему-то опять выходит так, что нарисован кто угодно, но не этот вот самый мужчина. В очертаниях нарисованной фигуры Юнги чудится что-то смутно знакомое, но он настолько зол, что не может понять, что же именно. - Сонсенним, я, кажется, построил все точно… я проверил пропорции, все совпадает, я простроил каждую мышцу, посмотрел откуда она идет, мне кажется, я нарисовал…правильно. - Правильно, Чонгук? Да неужели? – и даже ухмыляется, поставив край своего карандаша как-раз на ключицы в работе Чона, - а вот это вот что? Что это, черт побери, такое? Ну давай, ответь мне! Ты знаешь, Чонгук. Есть люди, которые не замечают такие вещи, они не видят детали, их нельзя за это судить. Я обращаюсь к тебе сейчас потому, что ты видишь. И, делаешь ты вот это намеренно или нет, но я настоятельно советую тебе сейчас же прекратить, - и, стерев ластиком четкую линию ключиц, уходит. Катастрофа случается спустя месяц. Юнги терпел, взяв волю в кулак, засунув злые слова и издевки куда подальше, проходил мимо Чонгука спокойно и безразлично, вообще не рассматривая его работы и не говоря ничего. Лишь в конце пар выводил без удовольствия «удовлетворительно» на очередной работе студента. Пацан будто бы издевался. Невинные губы и ключицы первых работ вдруг перешли в нечто откровенно непростительное. Так как Юнги не подходил к нему на парах и не делал никаких замечаний, однажды он нарисовал руку натурщика, изобразив подушечки пальцев настолько нежно и даже как-то пошло, что они явно выбивались из общей картины и натуре никак не могли принадлежать. Юнги долго на них смотрел, пытаясь понять, как же можно любить настолько сильно. Чонгук, казалось, запомнил каждую черточку любимого тела, от макушки до пяток, и вписывал ее в каждую из своих работ настолько аккуратно, что не докопаешься. Она, его возлюбленная, вдруг появлялась в линии скул, или в легком румянце, таком ненавязчивом и детском, что никто другой не посчитал бы это ошибкой, только Юнги. Она проявлялась в некой остроте общих линий, или даже в том, с какой предельной аккуратностью они были выведены. Она проявлялась, черт побери, даже в форме ушей, и это бы показалось Юнги самым трогательным из всего, что он видел на свете, если бы он не был так зол и растерян. Нет, однажды было еще такое. Взяв в руки работу Чонгука, Юнги вдруг с восхищением замер, готовясь, кажется, пойти в пляс от счастья. Вот она, настоящая натура. О, как она передана. Ни одного недочета, так точно, так каллиграфически правильно, так живо и потрясающе, что Юнги, обрадовавшись тому, что его педагогические меры «наказания» возымели нужный эффект, уже приготовился ставить «отлично», занеся карандаш и… Взгляд вдруг падает на прядь волос. Лишь небольшая кудряшка, которую Мин готов растерзать, уничтожить, убить, вырвать нафиг с головы той девушки, в которую Чонгук посмел так стильно втюхаться. Очередное «удовлетворительно» ставится даже обреченно, и Юнги не знает, что делать дальше. - Кого бы ты ни любил, Чон Чонгук, но она – самая настоящая уродина, - Юнги стоит, сложив руки на груди, смотрит строго и скучно. Что-то такое знакомое есть в этом подбородке, который опять натуре не принадлежит. У Юнги, кажется, едет крыша, потому что ему кажется, он эту девушку знает, он ее точно однажды видел, он…он, наверное, так насмотрелся на работы Чонгука, что теперь, кажется, сам может нарисовать каждую ее черту, он даже пробовал, чтобы узнать, что там за девушка такая, собирая образ из всех деталей, оставленным Чонгуком, как паззл, но получилась откровенная белиберда, и Мин это дело забросил. Чонгук обычно на замечания кивает, говорит свое неизменное «простите, сонсенним», но сейчас его губы трогает едва заметная нежная улыбка, которая доводит Юнги до истерики, а потом он смотрит прямо в глаза, и произносит твердо, четко и уверенно, не сомневаясь ни секунды: - Нет, сонсенним. Совсем не уродина, - а потом снова разворачивается к натуре и продолжает рисовать. Но Юнги зол, он вне себя от гнева, от разочарования, ведь он вдруг хочет, чтобы все было как раньше, чтобы Чонгук был просто золотым мальчиком, который рисовал бы всех и вся идеально точно, и Юнги…ревнует, что какая-то девушка, какая-то красивая девушка, завладела его вниманием настолько, что он не может нарисовать без нее ни одной работы, и он переходит все границы, когда подходит к Чонгуку, сжимая руку на его плече, второй рукой разворачивая мелкого за подбородок, смотря в глаза и произнося твердо, зло, доходчиво: - Ты сегодня вернешься сюда после пар. И ты будешь рисовать до тех пор, пока эта гадость из твоих работ не вытравится. Я достаточно терпел здесь ее присутствие, Чонгук. Хватит. Чонгук ничего не отвечает, кивает только, чуть хмурит брови, а у Юнги после этого целый день на душе кошки скребут.