А ну стоять, капитан Хатаке!

Какаши знал, что его не ждали. Но он все равно продолжал стоять на пороге старого дома в пригороде Мидзуноэ. Контакты ему дал Обито, остальное — Какаши намеревался сделать сам. Казалось, звонок прозвучал слишком резко. Стало неловко — только непослушные дети будут беспокоить соседей столь поздно. Наконец, за калиткой раздалось тихое ворчание и дверь открылась. На пороге стоял пожилой мужчина: он узнал Какаши сразу. А вот Хатаке запомнил хозяина другим. Сейчас волосы уже поседели, но были так же коротко подстриженны «по уставу». Остался прежним и внимательный взгляд, который не упустит ни мелочи. В стиле одежды еще узнавался бывший госслужащий: тёмно-синяя дзинбэй , чуть потёртая, но идеально выглаженная, сверху — лёгкая серо-зелёная ветровка. Хатаке склонился в вежливом поклоне, но разгибаться не спешил. Что-то внутри мешало распрямиться, поднять взгляд на старика, которому он был итак стольким обязан. — Хмм… похож на него стал, да, Какаши… — слегка помедлив, проговорил хозяин дома, и уже более мягко добавил. — Проходи внутрь. Облегченно выдохнув, Какаши вошел следом за стариком в генкан. — Извините, что беспокою, — приглушенно произнес он, осматривая интерьер. Казалось, внутри совсем ничего не изменилось: аккуратно выставленная обувь, на крючке — высушенный зонт, резиновые сапоги стоят там, где и десять лет назад. Только ярко-красные кленовые листья в вазе намекали на то, что время движется вперед. Когда Хатаке, немного помявшись на пороге, снял обувь, для него уже были приготовлены домашние тапочки. Хозяин дома прошел в гостиную, уверенный в том, что незваный, но все же желанный гость еще помнит дорогу. Что-то тихо кольнуло в груди: Какаши давно не ощущал теплой заботы от старшего поколения. Даже удивительно, что он всё ещё помнил, каково это… — Сколько лет прошло, а ты не изменился… Разве что в росте прибавил. — Что уж говорить… работа меня не меняет, Накамура-сан, — уклончиво ответил капитан. Хатаке задержался у входа — будто ноги не решались переступить порог прошлого. Даже удивительно, насколько цикличной оказалась судьба: он, как и его отец, придет за помощью к нему — Такуми Накамуре. Небольшая комната была освещена мягким светом лампы, в воздухе витал чуть сладковатый запах рисовой соломы и недавнего ужина. — Извините, что потревожил Вас в такой поздний час. Присаживаясь за стол, Какаши знал, что пришёл в неподходящее время и нарушил больше, чем стоило бы. Но поступить по-другому он просто не мог. Причина была очевидной: если кто и мог знать то, что давно стёрли из отчётов, — так это Накамура. Почётный ветеран, учившийся вместе с Сакумо, его первый напарник… и один из немногих, кто не махнул рукой на дело гибели матери. Между ними было слишком много личного для спокойного служебного разговора. — Для дорогого гостя любое время — вовремя, — тихо проговорил Такуми. — Ну что ж… выпьешь чаю со стариком? — Но я… Хатаке хотел было сказать, насколько он торопился и как нелепо сейчас сидеть за столом, когда любая мысль о промедлении казалась невыносимой… но промолчал. В глазах старика была спокойная уверенность, что для начала нужно именно это — чай. Будто подгадав время, на кухне засвистел чайник. Какаши невольно дернулся от тяжелого воспоминания: перед глазами возникло лицо плачущей, разбитой Сакуры, сжимающей рукав его куртки. И хлеставший по щекам дождь… Дождь… Или её слезы?.. — О боги, Какаши-кун, какая приятная встреча! А я все думала, про какого гостя отец говорил. В комнату вошла улыбчивая пожилая женщина, держа поднос с чайником и маленькими чашками без ручек. По характерной родинке над верхней губой и ласковому взгляду карих глаз Какаши узнал Мияко Накамура, верную супругу Такуми. В детстве она часто приносила ему яблоки в карамели — тогда он воротил нос, и только сейчас понял, насколько добрым жестом были ее подарки. — А я всё гадала, где ты пропадал. Иногда Обито-кун заходит и рассказывает о твоих делах… Говорит, что у тебя работы невпроворот, начальник отдела ведь всё-таки, — с мягкой улыбкой произнесла старушка, наливая чай гостю обеими руками. — Мы и в газетах читали о твоих делах, но по телевизору почему-то совсем не показывают. Хатаке не стал говорить, что он больше не начальник отдела: разве это стоило того, чтобы расстраивать гостеприимную хозяйку? — Спасибо за заботу, Мияко-сан, — Какаши кивнул, сдавленно улыбнувшись. — Как вы поживаете? Запах свежезаваренного зелёного чая заполнил комнату — тёплый, чуть травянистый аромат, с оттенком умиротворения. Маленькие, но крепкие женские руки, непринуждённый разговор и теплота чая — Хатаке становилось неловко, что чужой уют застал его врасплох. Будто… Вернулся домой. И это чувство пугало: даже мимолетная передышка казалась блажью, ведь стоило остановиться хоть на секунду и сердце разрывалось от тревоги. И только сейчас, когда обвиняющие голоса в голове притихли, их сменила неотвратимая слабость в теле. Тяжелая мягкость скользнула по напряженным ногам, и Какаши понял, что сейчас не сможет даже встать. Сколько дней он нормально не ел? А спал? Как вообще прошла эта неделя или две, если из воспоминаний только мешанина из событий, документов и лиц… Казалось, что в порыве отчаяния он даже избил кого-то или же… это избили его? Как же сильно… он устал. — Матушка, принеси-ка гостю перекусить чего, — сразу приметив серый цвет лица Хатаке, произнес Такуми и перевел внимательный взгляд на жену. — Видно, совсем устал. — Что ж это я, правда, — Мияко мягко поднялась на ноги. — Сейчас чего-нибудь придумаю, кажется, ещё немного осталось с ужина. Как только женщина покинула комнату, атмосфера изменилась: стало ясно — время говорить правду, отбросив формальности. — Я понимаю, ты не старика навестить приехал, — проговорил Такуми, отставляя чашу в сторону. — Поговорим о деле. Истина быстро раскрылась под внимательным взглядом старого оперативника. Неудивительно: Такуми был человеком, чья судьба тесно переплеталась с семьёй Какаши. После смерти Сакумо Накамура ушёл из активной службы — официально на пенсию, но продолжал собирать информацию и следить за ситуацией в тени. Тогда Какаши, помнится, спорил со стариком, настаивая на закрытии дела: не хотел, чтобы кто-то продолжал копаться в его боли и ошибках отца. Только сейчас он понял, что, чтобы дойти до истины, нужно быть откровенным с собой и своим прошлым. Многие не выдерживали этого — и капитан не решался сделать такой шаг… Какаши мог закончить, как и его отец — в петле. — В архиве я накопал кое-что… Старые протоколы, напоминающие «университетское» дело этой осени. Думаю, Вы о нём слышали, — без лишних вступлений начал Какаши. — Молодые девушки и серийный убийца, не оставляющий следов… Я знаю, что дела связаны, и именно Вы были последним человеком, который вел то дело, после того как мой отец… Не доведя мысль до конца, Хатаке замолчал. Он знал: этого достаточно — Такуми понял всё без слов. Какое-то время Накамура ничего не отвечал. В комнате отчего-то стало невыносимо душно, а тиканье старых часов раздражало слух больше обычного, словно кто-то со скукой отсчитывал секунды. Ветер завыл сильнее прежнего, хлестая по окнам, пытаясь пробраться внутрь — лишить продрогшего до костей Какаши последнего тепла. Такуми вздохнул. Затем спокойно и медленно произнес, будто проверяя, что собеседник точно понимает значение его слов: — Ты уверен, что хочешь услышать это от меня? Правда не облегчит твои чувства и не изменит прошлого… Шисуи Учиха, Сакумо Хатаке, — Накамура замолчал, поджимая губы, но все же произнес. — И твоя покойная матушка… Все они пострадали, потому что знали больше нужного. Я единственный, кто избежал эту участь. Но причина этому не героическая, а очень простая… Старик наклонился к Хатаке, переходя на шепот: — Я не искал справедливости для мертвецов. Какаши дернулся — не от слов о смерти своей семьи, а от того, какими нелепыми теперь ему показались собственные страхи. Может, раньше он и отступился бы, ведь отомщения для себя он никогда эгоистично не искал. Но когда на линии огня оказались те, кто ему дорог… Он больше не мог убегать. — Если бы я боялся, я бы не пришел. Это дело касается теперь… не только меня. Такуми поднял слегка удивленный взгляд на мужчину, ожидая увидеть уязвленного, как десять лет назад, парня: но… увидел совершенно иную картину. Теперь Какаши был другим: желание брать ответственность за других, страх потерять близких, а не жажда мести. Что же изменилось? — Я понимаю, — тихо сказал Такуми. — Раньше мне казалось, что для тебя важнее справедливость и порядок, чем собственные чувства… Мужчина не отрицал, что когда-то все было именно так. В то время он чувствовал себя настолько одиноким, что винил во всем отчаявшегося отца. Тогда он не понимал, как можно любить кого-то настолько сильно, чтобы покончить с собой? И оставить Какаши… одного. — Мой отец тоже так думал, — Хатаке на мгновение пожалел, что на столе не было алкоголя. — Он всегда был образцовым сотрудником: никогда не переступал черту. — Пока не влюбился… верно? Рвано улыбнувшись уголком губ, Какаши ничего не ответил — в итоге, он пошел по тому же пути. Яблоко от яблони, да… — Я помню… как сильно он тогда изменился. Жена и ребенок… Сакумо стал человеком, которому было что терять, — Такуми задумчиво разглядывал свое отражение в чае, будто пытаясь увидеть в нем прошлое. — Но когда он возглавил то дело с серийными убийствами, он, можно сказать, разворошил осиный улей. Разозлил кого-то наверху, и в качестве наказания… они подстроили несчастный случай, в котором погибла его жена. Накамура вовремя остановился, замолкая. Он не стал говорить, что ребенка оставили в живых не из милосердия — это был ультиматум. Его товарища сломало не то, что он не нашёл убийцу — а то, что дело в итоге закрыли, признав улики недостаточными. А если дело закрыто, правда об убийстве жены никогда не выйдет наружу — эти мысли толкнули его в пропасть. А может, Сакумо боялся, что последствия заденут и его сына? — Давайте сразу к сути, — глухо произнес Хатаке, догадываясь, о чем думал Накамура. — Я пришел не за тем, чтобы предаваться ностальгии. Какаши достал распечатки из-за пазухи, раскладывая их на столе в порядке, который был известен лишь ему. Но судя по взгляду ветерана, он понял все без слов. Старик молчал долго, словно решая — стоит ли продолжать разговор, который, возможно, откроет старые раны и задаст новые вопросы. А будут ли ответы, уже будет решать тот, кто их ищет. — У меня есть несколько мыслей, — наконец произнёс Такуми, чуть склонив голову. — Для начала, есть ощущение, что подражатель не бездумно копирует старое дело — он видит в нём источник для своей игры, философии, как угодно. Какаши не сразу понял, что именно старик имеет в виду, пока тот не перевёл взгляд на старые вырезки, лежавшие на краю стола. Газетная бумага пожелтела, но крупные заголовки всё ещё читались. Три имени — три девушки. — Подражатель ли это? — тихо проговорил Хатаке, наклоняясь вперед. — Тогда это были намеренные убийства с четкой подписью, но сейчас — подстроенные под несчастные случаи попытки скрыть себя. — Это верно. Однако, как и тогда, — кивнул Такуми. — Убийца выбирает людей не случайно. Каждая смерть — это как… часть картины. Только сейчас и кисти, и холст — совершенно другие. — Не нравятся мне такие метафоры, — Какаши говорил такой холодной чёткостью, будто ставил диагноз. Признаться, Хатаке ненавидел таких людей больше всего — их тараканы в голове настолько токсичные и ядовитые, что будут отравлять жизнь всем остальным пока не сдохнут. — А как иначе людям описывать такую жестокость? — Такуми слабо усмехнулся, но в глазах его поселилась тревога. — Какаши… не забывай, что те, кто слишком долго смотрят в прошлое, начинают повторять чужие ошибки. Это касается не только преступников. Хатаке ничего не ответил. Тень от лампы пересекала его лицо, отчего взгляд стал ещё темнее. Казалось, он вспомнил нечто, что никогда не должен был вспоминать. — Они все были связаны с университетом, — наконец тихо добавил Какаши. — Тогда и сейчас. Разные факультеты, но один кампус. И всё — осенью. — Осенью, — эхом повторил Такуми, переводя взгляд на мутное окно. — Наверное, в это время даже смерть выглядит… естественней. Молчание стало густым. За окном глухо завывал ветер, цепляя сухие ветви. — Мой тебе совет, Какаши, — голос старика стал строже. — Если это дело повторяет прошлое, тщательно обдумывай каждый шаг. Те, кем ты дорожишь больше всего… Каждый твой выбор отразится на них. Кулаки непроизвольно сжались. На мгновение перед глазами снова мелькнуло лицо Сакуры, ее дрожащие пальцы и страх в глазах, когда они сидели на крыше общежития. Если бы он не успел тогда… Тогда… — Я знаю, — ответил он, хрипло, но твёрдо. — Простите за беспокойство, мне пора… Хатаке говорил холодно, будто пытался восстановить дистанцию. Пока собирал документы, отчаянно делал вид, что его не тронула искренность Накамуры, теплая улыбка Мияко и уют этого дома. — Был рад помочь, и… — сухая рука тепло, но уверенно легла на предплечье Какаши. — На улице неспокойно, может лучше переждать эту ночь в тепле? Мияко появилась с тёплым подносом. Не успел Какаши и опомниться, как на низком столике уже стояли мисо-суп, рис, жареная скумбрия в томатном соусе. Рядом — небольшие блюда с тушёными овощами и маленькая бутылочка саке. — Извини, что так долго. Наверное, проголодался? — скромно проговорила Мияко. — Отец опять разговорился, да? Аппетитно, ароматно… От запаха еды свело желудок. Кажется только сейчас Хатаке осознал, как давно он не ел нормальной пищи. Он сидел и смотрел на еду, словно бродячий пес, перед которым поставили миску с кормом. Мияко аккуратно выставляла блюда перед гостем. Затем налила немного сакэ в маленькую чашку, обеими руками, пододвинула к мужу. Такуми, тихо поблагодарив жену, взял бутылочку из её рук: — Составишь старику компанию, Какаши? — С благодарностью, — впервые за вечер улыбка получилась искренней. — Спасибо. Такуми уверенно наполнил его чашку, капитан в ответ чуть наклонил голову, даже немного ниже необходимого. Мияко незаметно присела в стороне от мужчин, принявшись за своё вязание: — Какаши-кун, я постелила тебе в комнате, где ты любил спать в детстве, — как бы невзначай произнесла она. — Покушай и отоспись, мы тебя не побеспокоим. Ванна еще теплая и если захочешь… Она говорила уверенно, но чувствовала, что Хатаке вновь найдет удобный предлог, чтобы сбежать. Казалось, он думал, что ему не нужны человеческая поддержка и забота. К ее удивлению, в этот раз Какаши не стал отнекиваться. Просто кивнул — коротко, почти виновато. Старики переглянулись, но виду не подали — будто боялись спугнуть редкого зверя. Капитан молча взял палочки, и, впервые за долгое время, почувствовал вкус — не еды даже, а покоя. Тёплый рис, солоноватая скумбрия, чуть сладковатые овощи. Всё это не просто утоляло голод, а возвращало забытое чувство покоя: когда можно есть медленно, чувствуя вкус пищи. Когда никто не ждёт от тебя решений чужих судеб — лишь бы был здоров и счастлив. Закончив трапезу, он почувствовал, как к горлу подступил комок: — Благодарю за еду. Мияко участливо улыбнулась, собирая пустые тарелки. Такуми же, подливая саке Хатаке, сказал: — Ты сильнее своего отца. Но не повтори его ошибку — не пытайся быть героем в одиночку. Мужчины посидели еще немного, обсуждая общих знакомых и прошлые дела, но под вежливые напоминания хозяйки разошлись по своим комнатам. Комната для гостей была почти такой же, как в детстве: низкий футон, свежие простыни с легким запахом кондиционера, пижама, аккуратно сложенная у изголовья. Всё здесь дышало такой чистотой, что грязный и вымотанный Какаши не решался ступить внутрь. Ощущал себя практически оскверненным… Из ванной рядом тянулся теплый пар — и Хатаке, быстро ополоснувшись, всё же решился окунуться в горячую воду. Когда вода коснулась кожи, стало почти больно — не от жара, а от того, как быстро напряженные, ноющие от усталости мышцы сдались. Как легко тело вспомнило, что значит отдыхать. Он поймал себя на мысли, что ему страшно — страшно потерять контроль и позволить себе расслабиться. Но тело предательски радовалось теплу. Хатаке начало клонило в сон, и кажется, какое-то время он действительно спал. На грани полусна ему слышались голоса. Кажется, кто-то ласково гладил его по руке — и ему нравилось думать, что это была Сакура. Когда мужчина пришел в себя, вода была ощутимо холоднее. Выходя из ванны, он приметил, что Мияко уже поставила перед дверью комнаты маленькую свечу в фарфоровом подсвечнике. Домашняя привычка старших японок, «чтобы духи дома знали, что все в безопасности». Тихо улыбнувшись, капитан погасил свет. Мягко пружинил футон, хрустела свежая ткань. Запах рисовой соломы и стиранного белья смешался с теплом еще влажной кожи, и Какаши вдруг понял, что не помнит, когда последний раз чувствовал себя в безопасности. Он закрыл глаза, и одиночество вдруг стало осязаемым — но чувство было не колючим и не разрушительным. Оно просто было, как старый друг, которого не ждёшь, но с которым можно помолчать в трудные минуты. На краю сна ему показалось, что за перегородкой кто-то дышит — отец или мать. Он не стал открывать глаза. Пусть этот мираж будет правдой хотя бы сегодня.

***

Какаши вошёл в кабинет вместе с Обито. В этот раз их ждали. Атмосфера была на грани того, чтобы стать критической. Так всегда, когда решение зависело не от протоколов, а от людей. За последние недели новых убийств не было, взамен — целых два покушения. Сакура и Рин. Этих имен было достаточно, чтобы два ведущих оперативника отдела вышли из тени, перенимая инициативу в свои руки. Играть по правилам отдела и преступника больше не было желания. Такэси Мори, не поднимая глаз от папок, сразу перешёл к делу: — Вы в курсе, Хатаке-сан, что после инцидента с информантом Вам запрещено находиться рядом с объектом? — он взял из стопки какой-то документ. — Но Вы все равно пишете это ходатайство. Скажите, Вы правда думаете, что я его подпишу? Поддержка вашего напарника здесь не имеет веса. Обито не удержался и цыкнул. Сидящий за соседним столом Сайто Кэндзи благополучно пропустил это мимо ушей, оставив попытки переубедить их. Араки же молчаливо наслаждался видом из окна, не принимая ничью сторону — по крайней мере, пока. Какаши ответил таким тоном, словно не слышал слов Такэси: — Даже если не подпишете, Мори-сан, я всё равно поеду. А вот это высказывание Сайто уже пропустить не мог. Он оставался надзирающим офицером Хатаке и чувствовал персональную ответственность. Если некоторые детали из допроса Сакуры он еще мог не включать в дело, то за эти слова капитана мог понести наказание весь отдел: — Предупреждаю, это решение будет нарушением всех внутренних распоряжений, — строго, словно учитель, проговорил Кэндзи. — Вы уже стоите на грани увольнения. — Тогда увольте меня, — голос Хатаке был твёрдым, без намека на шутку. — Но прежде позвольте мне обеспечить её безопасность. Адреса будет достаточно. Все в кабинете замерли. Такэси наконец посмотрел на Какаши. И его вежливая улыбка не сулила ничего хорошего.