Повести о сломанных людях

Солнце воинственно пробивалось сквозь льняные занавески, отстаивая свой шанс на существование. Его лучи цвета топленого молока гладили кожу двух детей, лежавших на полу и разговаривавших громким шепотом. Девочка и мальчик, они больше походили на две половинки целого, до того их мысли и слова дополняли друг друга, как дополняет стебель цветок или гром дополняет молнию. Да, разные, но друг без друга они были бы лишены смысла и красок. Но это не уникально, правда? Уникальны были их разговоры. Разговоры десятилеток. – Ты же веришь в Бога? – Да, Мэделин. – А то что Он придумал нас? Мальчик рассмеялся. Чисто и звонко, как смеются только поистине счастливые люди. – Это одно и то же. Если ты веришь в Бога, значит, веришь, что Он и наш Создатель. Он тот, кто дал нам жизнь. Тот, кто дает нам счастье и надежду. – Но, Гарри, тогда и горе, и несчастье тоже Он дает, так? – Да, но Бог дает только то, что заслуживаешь. Делает так, как должно быть. – Моя мама не заслуживала смерти, я думаю. Гарри скосил глаза на девочку. Она в задумчивости разглядывала потолок комнаты, на котором паутинкой раскололась штукатурка и жевала ноготь большого пальца. Потом ее глаза просветлели, а губы свернулись в длинную нить улыбки. – Завтра же воскресенье, так? Я знаю, что воскресенье, можешь не отвечать. Ты идешь в церковь, ну как всегда. Возьми меня с собой. Я хочу знать, во что верит мой друг. – Я спрошу родителей, но они не будут против. – А если даже после этого, я не буду верить в Бога, ты будешь дружить со мной? – Конечно. На следующий день Гарри, причёсанный до такой степени, что была видна форма его черепа и одетый более чем пристойно, зашел за Мэд. Она вышла в белоснежном платье, а курчавые волосы, которые обычно облачком окружали ее, она убрала в две косы. Черты лица выражали полную готовность и торжественность данного момента. Я думаю, что в ее душе звучали фанфары. – Веди меня, о храбрый рыцарь, в чертоги короля. – Куда? – В церковь, дурень. Я готова постигать то, что тебе важно. Лицо Гарри засияло от улыбки, и он протянул ей руку. В этот момент, клянусь, если бы его счастье поместили на ночное небо, оно было бы самой яркой и большой звездой. Он прикрыл глаза и прошептал слова благодарности. В церкви Мэделин задала кучу неловких и возмутительных вопросов почти каждому, и ответы записывала в блокнот. Гарри поглядывал на нее, и улыбался. Ему нравилось, как она заправляла карандаш за ухо и чесала нос, когда появлялись какие не состыковки. Она не услышала ни слова из проповеди, и смотрела на священника немного испуганно, но когда Мэд вышла из церкви, она просмотрела все свои записи и увела Гарри в сторону от родителей. – Гарри, ты мне друг, но извини, я не смогу верить в Бога так, как делаешь это ты. Я не понимаю его, честно. Я пыталась, но.…Знаешь, все мои тетки говорят, что маму забрал Бог. Зачем Ему это?.. Ладно, забудь. Но я буду ходить с тобой в церковь, здесь весело. Мне даже кажется, что я подружилась вон с теми женщинами, – она помахала двум старушкам, а те скривились и зашагали быстрее. Каждое воскресенье на крыльце своего дома Мэделин ждала Гарри, и они наперегонки бежали до церкви. Чтобы ни случилось – ни проливной дождь, который превращал дорогу в водопад, ни снег, делающий из Мэделин сугроб за то время, пока она стояла на крыльце, ни какая обида или ссора не мешали этому. Дети росли – привычка оставалась. Да, она была немного коротковата им и сжала в плечах, но они слишком ее полюбили, чтобы отказываться. Их дружба, чистая и прозрачная как леденец и такая же теплая, как кошка, пригревшаяся на солнце, медленно превращалась во « что-то большое». Слюнявыми поцелуями в щеку и ночными разговорами о любви она расцвела. Мэделин влюблялась. Гарри любил еще сильней. Свидетелями их первого настоящего поцелуя были витражи на окнах и холодные стены церкви. Когда они оба рассмеялись, эхо разнесло их счастье на своих крыльях до самого потолка, и потом играла им, как мячиком. Гарри потом долго мучила совесть, но Мэделин заглушала ее очередными поцелуями. Первая любовь всегда схожа с первым полетом птенцов. Неуверенно, с огромной кучей ошибок, с взлётами и падениями, они летят стремглав безумные от эйфории и неповторимости этого момента. Но если их остановить и спросить, куда они так отчаянно рвутся, мы не получим ответа. Они сами не знают. А ведь возможно, они приближаются к пропасти. Огромной, полной безысходного разочарования и жуткой боли пропасти. Но летят они туда исполненные самых больших надежд и счастья. Их жизнь текла, иногда натыкаясь на подводные камни, а иногда кипя бурными водами. Мэделин никогда не оспаривала место Бога в сердце Гарри. Да, оно и так почти все принадлежало ей, так что это было без надобности. А он никогда не смел, навязать ей что-либо, ему хватало, что они оба были в его жизни. Одной зимней ночью они сидели на крыше дома Гарри, укутанные в одеяла, и смотрели на небо, с зарождающимся рассветом. Оно было как будто мокрым листом бумаги, а неряшливый ребенок пролил на него свои краски, и они расползлись в произвольных размерах и формах. Темнота еще не ушла, она сливалась с маленькой точкой солнца, медленно перетекая как вода, из сосуда в сосуд. – И свет во тьме светит, и тьма не объяла его, – Гарри не отрываясь, смотрел спектакль небесных актеров, он не заметил, как проговорил это. Мэделин заспанным взглядом, только с одним открытым глазом посмотрела на него. По ее мнению, он всегда видел мир более красивым, чем он есть на самом деле. – Ты видишь Его даже здесь? – Я думаю, в том и есть фишка веры, что ты видишь Его в мельчайших деталях вселенной. Не просто какой-то дядька с силами супергероя на небе, а создатель чего-то столь прекрасного, как этот рассвет. Именно в моменты этой красоты полностью осознаешь все Его величие и силу. Но самые красивые творения – это люди. Порой один человек затмевает своей яркостью тысячи солнц. Гарри посмотрел на Мэделин и шутливо прикрыл глаза рукой, как будто заслоняясь от света. – А мне нравится его идея, что мы сможем быть вместе после Смерти где-то там, – Мэделин наугад ткнула в небо, – Вроде как обещание быть всегда вместе. – И даже Смерть не разлучит нас, да? Давай поклянемся? – Нет, это банально. Особенно для нас, но.… И даже мы не разлучим нас. Это более…правдиво. Ведь люди чаще теряют друг друга из-за каких-то обид и непонимания, Смерть сюда даже не вмешивается порой. – Ну, тогда, даже мы не разлучим нас? – Гарри протянул ей мизинчик – И даже мы не разлучим нас, – Мэделин пожала его своим, – Теперь у тебя нет выхода, Гарри Ориол, я от тебя никуда не денусь. – Я этому безумно рад. Мэделин усмехнулась. – Подруга моей матери Лорри говорила, не давай клятвы – их вернуть сложнее, чем переплыть все моря мира и остаться в живых. Надеюсь, что мне не надо будет ее возвращать – ненавижу соленую воду. В воскресенье в церковь, так? – Ты и сама прекрасно знаешь. – Верно, тебя просто проверяю. Воскресенье. Маленький городок, потягиваясь и зевая, начинал просыпаться, жужжа автомобилями и бросая солнечные блики на лица прохожих. Ветер с прохладой носился по узким улицам и слегка щекотал людей, забывших надеть куртку. Машины изредка лениво проезжали мимо Гарри, презрительно фыркав выхлопными газами, а дети из пыльных задних окон, сплющив носы об стекло, энергично махали каждому прохожему и улыбались во все свои побитые кариесом зубы. Гарри сидел на качелях у дома Мэделин и противно поскрипывал ими, тем самым давая знак опаздывающей особе, что пора явить себя миру. Он смотрел на потрескавшуюся краску на перекладинах качели, на стертые сидушки и надписи, написанные синим маркером детской рукой Мэделин. Они любили эти качели в детстве. Время забирает у нас самое важное, но тихо и деликатно, чтобы потом не было претензий. Эти качели дарили им свободу и чувство, когда все твои мысли устремляются в небо и ныряют там, затериваясь. Сейчас это лишь груда ржавого металла во дворе, нелепая огромная конструкция, смысл которой им сейчас не понять. Гарри встрепенулся, когда услышал крики из открытого окна на кухне. – Я не могу оставаться в этом жалком, пыльном, никому ненужном городишке, где абсолютно все напоминает о маме! Я хочу начать новую жизнь в новом городе, и если у тебя хватает эгоизма, лишать этого не только себя, но меня, то боюсь, ты потеряешь свою дочь ТОЖЕ! Входная дверь хлопнула, из него вылетела взъерошенная, с опухшим заплаканным лицом Мэделин. Она тряслась всем телом, и не видя ступенек, скатилась с крыльца. Гарри подбежал к ней, поднял за руку и прижал к себе. Но Мэделин с силой оттолкнула его. – Зачем ты рассказал ему?! Я тебя просила не говорить, умоляла, я бы сделала это сама! Ты же знаешь, что после смерти мамы.…За что ты так? Она плакала и кричала одновременно, зло утирая ручьи слез кулаком. Она толкала его в грудь и смотрела с такой ненавистью, что руки Гарри покрылись мурашками. Любовь, которое раньше излучало все ее существо, на какой-то момент превратилась в руины, а над ними, как будто коршун взлетело отвращение. Карие глаза Мэделин стали черные от гнева, но дрожащие руки и плечи делали ее похожей на воробья на морозе. – Я просто хотел…нам скоро уже ехать в университет, а он до сих пор не знает… – Ты не имел никакого права! Я готовилась к этому, а ты просто пришел и все разрушил! Кто тебя, черт возьми, просил?! Резко Мэделин пошатнулась и стала медленно оседать, как опавший осенний листок, случайно поднятый ветром. Гарри подхватил ее, с испугом глядя на остекленевшие глаза. Она руками сильно сдавила грудь, которая прерывисто колебалась, как сломанная секундная стрелка на часах. Она и представляла собой сломанную дрожащую секундную стрелку – никогда не знаешь, сколько мгновений она еще будет трепетать, перед тем как остановиться навсегда. – Мэд.…Эй, ты что…Мэделин... Все будет хорошо… Стеклышки слез резали ей глаза и она, сморгнув их, вдруг чего-то испугалась, глядя на Гарри. – Не вини…его. Стрелка остановилась. Когда ее глаза закрылись, он начал молиться. Так яростно, как никогда до этого. Смотрел на ее каменное лицо и молился. Прижимая пальцы к ее запястью, и так желая услышать слабые толчки, молился. Когда тишина в ее груди дала ему под дых, и сбило к черту дыхание, он все еще молился. Когда машина скорой помощи, противно взвизгивая, приближалась к ее дому, молитвы срывались с его губ горячим шепотом. Когда врач, вытерев пот со лба, сказал «Мертва. Скорее всего, аневризма», его молитвы затихли. Навсегда. Прошел месяц Если умирает тот самый человек, мир становится тихим. Настолько тихим, что, кажется, уши забились всеми теми неискренними словами скорби от проходящих мимо людей и слезами, которые уже непроизвольно постоянно скользят по твоим щекам, подобно крошечным фигуристам по льду. Ты зарастаешь прежними воспоминаниями, покрываешься пленкой последних минут с ними, надеваешь панцирь от всех людей. И становишься, как и мир – тихим. Гарри сидел на крыше своего дома. Смотрел на серое месиво, которое было вместо неба, и отчаянно пытался увидеть хоть частичку красоты, которую видел раньше везде. Но теперь он понял, почему это было так легко для него раньше. Она была его призмой красоты. Ему нравились звезды, потому что они были похожи на голубые точки в ее серых глазах, дождь, потому что ему нравилось, как они бегали босиком под ливнем, а горы напоминали ему ее привычку постоянно смотреть наверх. Теперь все казалось ненужным хламом, похожим на старые качели. Он больше не видел смысла. По его горячей щеке скользнула холодная капля. А потом еще одна. И еще одна. Гарри смахнул их ладонью и посмотрел наверх. Сверху, целые плеяды снежинок медленно падали вниз, делая воздух вокруг тихим и вязким. Гарри поймал одну снежинку. Она, коснувшись его пальца, почувствовала весь жар от его боли, потери и ненависти к самому себе, что превратилась в слезу, которая медленно стекая, оплакивала еще одного потерянного человека в этом мире. Церковь стояла там же, где и прежде, ловя снежинки своими холодными стенами. Словно влекомый огнем мотылек, Гарри побрел к ней. Когда он дошел до дверей, руки его затряслись, а лицо побелело. Улыбка Мэделин светила с маленькой фотокарточки, качающейся всеми ветрами. Она висела, прикреплённая булавкой к дверям. Он хотел было схватить ее, но усилившая дрожь в руках, помешала ему. Гарри лишь слегка провел пальцем по глянцевому подобию ее улыбки и решительно раскрыл двери. Церковь привычно встретила его прохладой холодных мраморных стен и мутного света витражей. Когда он заходил сюда, ему казалось, что свет целует его сердце изнутри, щекочет ребра, сейчас это чувство пропало. Изнутри он был таким же холодным, не согретый поцелуями солнца, как и стены церкви. Никого не было. Пламя свечей нервно дергалось и плясало на стенах под робкие звуки шагов Гарри. Пройдя к самому началу, он присел на край скамьи. Откинулся на спинку и закрыл глаза. Провел пальцами по незатейливому орнаменту и полной грудью вдохнул тяжелый знакомый запах. И вот в его ушах уже звенит ее смех, а холодные пальчики пробираются ему под свитер. В его груди разлилось тепло. Парень одиноко сидел с закрытыми глазами, нежно улыбался, но из глаз текли слезы. Когда Гарри с болью открыл глаза, бесчувственное каменное лицо встретило его внимательным взглядом белых глаз. Статуя возвышалась над ним и заслоняла лучи тусклого солнца. Гарри нервно сглотнул. Его сердце, опьяненное от боли теперь не воспринимало ничего, кроме дикой, ядовитой злости. – Почему она?! Почему из всех людей, живущих в этой чертовой минуте, именно для нее она стала последней?! Я всегда искал смысл во всем, что происходит! Но убив ее, ты убил и весь смысл, который я на протяжении всей жизни искал! Почему она?! СКАЖИ МНЕ! Каменный взгляд мертвых глаз безразлично смотрели на то, как Гарри Ориол, совсем ребенок, разбивает свои руки об пол, крича один и тот же вопрос, и разбивает сердце об осколки своего прежнего мира. Теперь по воскресеньям Гарри запирался у себя в комнате и старался игнорировать шаги родителей, которые не доходя до двери два шага, разворачивались и шли назад. Но когда прошла неделя после похорон, дверь отворилась. Мама, кусая губы и переминаясь с ноги на ногу, как будто от холода своего сына, вошла в комнату. Медленно подошла к сыну, стоящему у окна, и, положив руку ему на плечо, тихо спросила: – Сегодня тоже не пойдешь? – Нет. – Знаешь, в церкви станет легче. Многие приходят туда справиться с потерей. – Нет, – Гарри смахнул ее руку, – Я больше не буду ходить в церковь. – Сынок, но почему? Ты больше не веришь в Бога? – О, мама, я верю в бога, не могу в него не верить. Слишком долго он был огромной частью моей жизни, – он горько усмехнулся, – Но я его больше…не понимаю. Его мама посмотрела на него со страхом, но ласково скользнув рукой по его спине, решила уйти и дать ему еще время. Когда она уже поворачивала ручку двери, его хриплый голос окликнул ее. – Ненависть. – Что, Гарри? – Ненависть, – Гарри развернулся к ней, из его серых глаз скользили слезы, – Последнее чувство, которое она испытала ко мне – это ненависть. Именно в этот момент, он решил забрать ее. – Гарри, ты пойми, значит так, должно было быть… – Я. НЕ. ХОЧУ. НИЧЕГО. ПОНИМАТЬ! – он ударил кулаком в стену, и с потолка отломился кусок штукатурки, – Ее забрали не люди, она не погибла в аварии, ее не растерзали дикие животные. Она умерла от долбанной аневризмы! Забрал ее он! Ты серьезно думаешь, что она заслуживает Смерти, потому что это, ТВОЮ МАТЬ, ТАК И ДОЛЖНО БЫЛО БЫТЬ?! – Конечно, Мэделин не заслуживает такого… – НЕ СМЕЙ НАЗЫВАТЬ ЕЕ ИМЯ! «Много замыслов в сердце человека, но состоится только определенное Господом», да? Знаешь, что? Пошел он! – Нельзя так говорить, Гарри. Это испытание, которое тебе нужно пройти. – Она умерла, мама. Это не мое испытание, это не сон, это ее гребаная смерть, и дело тут не во мне. Знаешь, сколько раз, я пытался проснуться? Сколько раз убедить себя, что так надо? Все, все мои иллюзии и убеждения рушатся, когда я вижу ее имя на могильном камне, – он опустился на колени и, спрятав лицо в ладонях, зарыдал, – Я потерял ее, мама. Я видел, как она просто перестает быть. Я молился… молился, как никогда. Но никто мне не ответил. На полу темной холодной комнатки сидели два человека. Одна сжала в объятиях другого. Мать и сын. На двоих у них была одна с окровавленной половинкой душа. Прошло десять лет Гарри казалось, что этот город просто застыл в той минуте, в которой он его покинул несколько лет назад. Те же люди, которые может, и повзрослели немного, но ведут себя также. Идут туда же, куда и шли десять лет назад, и как думал Гарри по тем же самым делам, что и раньше. Дети играют – Хорошо, что зашел, Гарри. Приятно снова тебя видеть. – Спасибо. Мне тоже, – Гарри в неловкости замолчал и посмотрел на календарь, стоящий на столике, – Я просто проезжал мимо…Сегодня воскресенье? – Да, сынок. Ваш день с ней. Помню, она каждый раз так волновалась перед выходом. Говорила, что это «очень важное мероприятие с целью всестороннего познания религии», представляешь? Она была удивительной, да? – Да…была. Гарри оглянулся и заметил их фотографию, стоящую на столике. Они сидели на качелях, совсем еще дети. Гарри смотрел в объектив камеры и смеялся, а Мэделин, не замечая никого, смотрела на него и широко улыбалась. Он, стараясь не смотреть в глаза старику, не решался начать говорить и комкал подол своего свитера. Но мужчина подошел к нему, накрыл беспокойные пальцы, терзающие ткань, своими и доверительно улыбнулся, побуждая начать. Гарри улыбнулся в ответ и наконец, успокоился. – Слушайте, я никому не говорил, но ее последними словами было – «не вини его». Очень долгое время я думал, что она имела в виду вас. Но никогда не понимал, почему я должен винить вас в… этом. Вы ее отец и никогда бы даже мысли такой не допустили. Но жизнь такая штука, что давая загадку, спустя время она дает и ответ на нее. Она имела в виду бога. Она отдала свой последний вздох, чтобы сказать мне это, зная, что я, если лишусь их обоих, потеряюсь. Но это не помогло, и я на самом деле был долгое время потерян для себя, для людей, которые нуждались во мне, и в которых нуждался я. Я винил его и винил…себя. Даже имя ее произнести не мог. Слишком больно было. Да и другим запрещал. Не мог слышать имя человека, которого уже нет со мной. Мне часто говорили, что значит, так и должно было быть. Что ее Смерть предначертана и другого пути не было. Меня это так безумно злило, и я не понимал почему. В конце концов, это то, во что я верил с самого рождения. Но спустя многих лет размышлений я понял – ничего не было предначертано. Ни я, ни тем более он, не виноват. Мир – это хаос случайностей, который порождены из наших решений, тоже случайных. Они сталкиваются друг с другом и создают порой такие прекрасные вещи, насколько и ужасные. Я встретился с ней, но потерял ее. Это мое прекрасное и ужасное. Она была моим прекрасным и ужасным. Не зная ее, я бы никогда, конечно, не почувствовал той ужасной боли, когда потерял ее, но она стоила всех тех моментов рядом с ней. Многое изменилось за эти годы – мои мысли, убеждения и взгляды на этот мир. Новые чувства, новые люди и места – они перестроили меня после этого крушения. Но она…она все еще со мной. И будет до конца. Старик, чьи щеки были ребристыми, покрытыми старыми бороздами морщин, словно застывшими навсегда дорожками слез, снова заблестели, и он, встав, протянул ему фотографию со столика. – Ты прав, за одну ее улыбку можно было пройти все девять кругов ада. Ты не хочешь ее навестить? Гарри грустно улыбнулся. – Конечно. Она была похоронена рядом с церковью. Плющ обвил могильный камень, красиво обводя ее имя. Гарри положил на землю белую розу и в нерешимости застыл. Он хотел сказать так много, но слова не описывали ничего, что он чувствовал. Простояв минут тридцать, он собирался уходить, но прежде, он чуть заметно прошептал: –Прости…Мэделин. Теперь, я знаю, что последнее, что ты почувствовала ко мне – это любовь.