Помоги мне, братик...

      Где-то в доме прозвенел будильник, и Папирус резко распахнул глаза. От переизбытка эмоций, он не заметил, как уснул.       Лежать было жутко неудобно. Прислонившись половиной тела к стене, тем самым образовав собой что-то вроде прямого угла — эта поза для сна была явно не из лучших. Все кости затекли, и скелет зажмурился от покалывающей боли, прежде чем попытаться подняться на ноги. Голова гудела. Папирус все ещё не мог отойти после вчерашнего. Зацепив пальцами ворот одежды, он потянул, поправляя и ощутил под ладонями мокрые пятна. Часть капюшона толстовки все ещё была влажная от бесшумных потоков ночных слёз. Скелет вздохнул. Ему нужно было успокоиться где-нибудь вдали от дома. Блу был слишком внимателен, чтобы не понять, что старший проплакал всю ночь.       Натянув капюшон на голову, он левой рукой максимально прикрыл мокрые отметины. Прихватив со стола наполовину пустую пачку сигарет, он, скрипя дверью, выглянул из комнаты. Взгляд обшарил стены и упал на часы, показывавшие уже двенадцать дня. Благо, был выходной, и Папирусу не стоило волноваться об очередной надоедающей ругани Альфис и укоризненных порицаниях Блу. Однако в такое время братец уже должен был проснуться, и шансов уйти из дома незамеченным у скелета почти не оставалось.       На кухне слышались торопливые шаги и бодрый утренний звон посуды, знаменовавший о приготовлении братом сегодняшнего завтрака. Наполовину свесившись с лестницы, старший глянул вниз и тут же резко выпрямился и остолбенел. С кухни доносился просто ужасающий запах. Сегодняшние тако должны получиться ещё хуже, чем в прошлый раз. Но Блу, похоже, это не волновало. Беззаботно насвистывая уже приевшуюся песенку, он громко хлопотал над блюдом, в который раз надеясь, что брату понравится его произведение. Но ни о каком «понравится» не могло быть и речи. Помимо промокшей одежды, Папирусу в принципе не хотелось пересекаться с братом после вчерашнего. Он знал, что как только Блу окажется рядом с ним, он не сможет не покраснеть, возможно даже не сможет сдержать себя в этот раз… Он все ещё отказывался верить, что его чувства на самом деле правда. Поэтому завтрак стал ещё одной причиной бесшумно сбежать в другой конец Подземелья.       Телепортироваться старший не мог: его магия при таком использовании была бы слишком шумной, и наверняка бы вызвала намного больше вопросов, чем при простом уходе. Ему тем более не хотелось принимать бесконечные звонки от брата, когда тот просто может оставаться на кухне и думать, что старший как обычно дрыхнет у себя в комнате.       Стараясь шагать как можно тише, Папирус медленно спускался по лестнице, при каждой возможности заглядывая в комнату, готовый в любой момент рвануть наверх. Но ничего не могло отвлечь брата от приготовления любимого блюда, поэтому старшему было практически не о чем волноваться. Разве что оставалось проблемой пробраться к двери, ведь проход на кухню был ровно напротив выхода из дома. Ноги почти бесшумно ступили на мягкий ковёр. Папирус на цыпочках пробирался все дальше и дальше, и в один момент вдруг что-то под его ступней громко хрустнуло. Лицо скривилось в гримасе страха, и скелет медленно поднял ногу. Под подошвой кроссовках лежали остатки вечернего печенья, затерявшиеся в ковре. Так и подняв ногу, смешно раскинув руки в стороны, словно клоун в цирке, балансирующий на перекладине, он застыл в крайне неудобной позе, пошатываясь и глядя в сторону кухни, ожидая прихода брата.       Однако шум посуды и шипение сковородки не позволили младшему услышать столь незначительный звук. Прошло какое-то время, и Папирус облегчённо выдохнул, опустив ногу на пол. Рука потянулась за пачкой сигарет, но, ощутив это, Папирус резко отдёрнул её, надоумив себя о том, что табачный дым Блу уж точно заметит. Старший чувствовал себя таким идиотом… Прятаться и бежать из дома из-за одной бессонной ночи, про события которой он мог просто наврать. Но как можно было говорить неправду, глядя в невинные, сопереживающие… Такие звёздные, блестящие, нежные голубые глаза…       Он любит его. В этом уже не оставалось сомнений. Папирус любит своего младшего брата, и это не та любовь, что обычно бывает между родственниками. Это было что-то более чувственное. Что-то более… — Папирус, ты спишь? — воинственный крик Блу разнесся по всему дому, так, что его мог услышать даже спящий старший брат, — завтрак готов! Просыпайся, ленивые кости!       Блу был не похож на себя вчерашнего. Бодрая, настраивающая на новый день интонация, совсем не походила на ту нежную, молящую о помощи, какую Папирус уже никогда не сможет выкинуть из головы. Братишка словно забыл произошедшее вчера и без капли смущения на лице, двинулся к гостиной.       Уже было поздно что-то делать. Однако у Папируса ещё оставалось время взлететь по лестнице наверх и скрыться в комнате, возможно даже, сбежать через окно… Махнув длинными руками, он успел взбежать всего на пару ступенек, и тут его взгляд уловил лёгкое движение, вызванное им самим, и любимая ваза брата неумолимо летела по траектории на пол, где не было мягкого ковра. У высокорослого в голове в одну секунду словно что-то щёлкнуло. Со второй ступеньки, через пол комнаты, он вместе с вазой, летел на пол. Костяные пальцы крепко сомкнулись на хрупком фарфоре как раз в тот момент, когда Блу успел выйти из кухни. Застав Папируса в крайне странной позе броска, на полу, на животе, со спасённой вазой в руках, Блу хмыкнул. Обведя взглядом всю эту нелепую картину, он не смог удержаться, и громкий смех раздался на весь дом, от чего Папирус покраснел и нахмурился. Смех младшего брата походил на перелив колокольчиков, и в то же время был таким своеобразным… «Мвье-хе-хе!» — было одним из главных его составляющих, и так подходило беззаботному мальцу. Вскоре смех стих, и ещё с полминуты братья смотрели друг другу в глаза, замерев. В край смутившись, Папирус наконец открыл рот. — А я… Вазу спас, — насколько же нелепо это прозвучало. В глубине души старший уже ругал самого себя. Наконец опомнившись, он, аккуратно придерживая вазу, приподнялся на локтях и встал, не сводя глаз с брата. Он вернул вазу на место и просто стоял, не смея сдвинуться ни на миллиметр, смелости хватило только на то, чтобы засунуть руки в карманы. — Я вижу, брат, — Блуберри хихикнул и улыбнулся, — спасибо.       И снова эта улыбка. Когда ж уже все это закончится… Папирус просто не мог терпеть собственных чувств. Как бы он ни был уверен в этом, он не хотел этого признавать. Это было бы слишком… Неправильно? Тот вечер был просто помощью… Ничего заграничного, и вряд ли Блу воспринимает это как что-то серьезное. И наверняка не испытывает к брату того же. Надо от этого избавляться…       Мелкими шагами, боком, Папирус постепенно двинулся к двери, будто не замечая многочисленных вопросов младшего о том, «будет ли он есть», «что это с ним», «куда это он собрался». Игнорирование проблемы — одно из её лучших решений, не правда ли?       Вскоре старшему скелету удалось выйти из дома. Несмотря на то, что Блу всё-таки осведомлён об его уходе, его грызла совесть. Если бы он с самого начала сказал правду… Брат бы понял, наверняка бы понял. Но теперь, когда прошло, казалось бы, так много времени… Уже было бессмысленно что-то менять. Было бы очень странно, если бы Папирус сейчас вернулся в дом, упал к ногам брата и стал бесконечно просить прощения за то, что сделал вчера. Блу бы понял…       Но теперь уже поздно. За короткое время старший успел довольно отойти от дома, и возвращаться уже не было смысла. Оставалось только идти вперед, туда, куда он и собирался. Скелет направился в Колдси — единственное место, где он мог поговорить с единственным другом. Он мог назвать друзьями тех, кто всегда приветствовал его в кафе, Маффет, с которой можно было поболтать, но которая относилась к Папирусу слегка посредственно, в связи с множеством его долгов. Мог бы назвать друзьями всех, кто так любил его в городе, но единственной, кто его по-настоящему мог понять, была рыба-учёная Андайн, которая по своей застенчивости и неуверенности почти не выходила из лаборатории. Приглашать Андайн сюда не было смысла. Рыба ненавидела жару, и ни под каким предлогом не согласилась бы явиться в Сандаут. Поэтому оставалось только одно: нужно идти к ней и просить совета, может даже, рассказать всю правду.       Пройдя уже половину пути до Ливфолла, Папирус замешкался, вспомнив, что он может срезать, телепортировавшись коротким путём. Щёлкнув пальцами, он активировал мощную магию. Ещё щелчок — и скелет в миг пропал из Сандаута на глазах уже давно звавшего, но оставленного без его внимания, Азриеля.

---

      Колдси — вот место, где было действительно холодно, по сравнению с тёплым Сандаутом. Идя по заснеженной скользкой каменной дороге, Папирус старался держаться её середины. В любой момент край мог обвалиться, и тогда скелета вряд ли бы что спасло от неминуемого падения в ледяную воду, питающую главный источник энергии. Ядро — созданное учёными магическое «чудо» — снабжало энергией всё подземелье, давало еду и силы всем монстрам. Это была самая главная часть Подземелья. Без Ядра это место уже давно бы погрязло в голоде и страхе, и не стало бы великой цивилизации монстров.       Но не о Ядре сейчас шла речь. Лаборатория Андайн была ближе к Ливфоллу, и уже через несколько минут Папирус стучал в массивную железную дверь. По ту сторону послышались торопливые шаги, а затем с шуршаще-электронным звуком проход открылся, показав на свет робкую учёную, которая была чуть ниже самого скелета, но так сутулилась, что казалась совсем маленькой. —П-папирус? Тебе что-то нужно? — как всегда, рыба заикалась. Это было одной из её отличительных черт, помимо робости и чрезмерной застенчивости. Она прижимала к груди огромную стопку книг, сверху которой стояла полная тарелка лапши быстрого приготовления и опасно покачивалась, в любой момент рискуя упасть и намочить не только саму учёную, но и все ценные бумаги. Оценив взглядом всю картину, Папирус тут же поспешил забрать у учёной тарелку и хотя бы пару книг, от чего та облегчённо выдохнула и чуть выпрямилась, освобожденная от части ноши. Из любопытства, Папирус взглянул на обложку одной из «важных книг», и его прорвало на нервное хихиканье. Тем, что Андайн так боялась испачкать — были комиксы, причём о любви двух парней, и, вероятно, не очень приличного характера. Словно вспомнив, что у нее мог забрать Папирус, рыба моментально залилась краской и как можно громче подала голос, чтобы отвлечь скелета от непристойной обложки, — с-спасибо, Папирус, — девушка коротко хихикнула, но тут же замолкла, а уже через секунду её глаза округлились так, что их края вышли за оправу очков. Случилось совсем не то, чего она ожидала. Папирус, с виду совсем не интересующийся такими вещами, с любопытством открыл комикс посередине и почти что влюблёнными глазами разглядывал происходящее в нарисованной истории, — э-это не то, что ты подумал! — Я все подумал абсолютно правильно, — прикрыв глаза, скелет низковато засмеялся, заставив Андайн в край покраснеть, — и давно ты таким увлекаешься? — П-прости, что отвечаю вопросом н-на вопрос, но… Тебе это тоже нравится? — задав этот вопрос, Андайн моментально отвела глаза, уже жалея об этой фразе. — С некоторых пор, — скелет вздрогнул и понял взгляд от комикса, а затем и вовсе закрыл книгу, будто та перестала его интересовать, — собственно, о чем я и хотел поговорить. Мы… Можем войти? — аккуратно Папирус принял на себя ношу ещё из парочки комиксов, но те уже не изъявил желания рассматривать. Лишь чтобы помочь рыбе, он вопросительно взглянул на неё, на что получил торопливое смущенное соглашение, и они вошли, закрыв за собой механическую дверь. — Так… Что произошло? На самом д-деле ты выглядишь подавленным… — Андайн сгрузила вещи на захламленный стол и взяла у Папируса тарелку с лапшой, — ты хотел п-посоветоваться?       Скелет удрученно кивнул. Сейчас ему как никогда нужна была поддержка. Отвлекшись на комиксы учёной и довольно забавную ситуацию между ними, он совсем забыл о главной причине его прихода.       Андайн кивнула на пару мешковатых кресел в дальнем углу. Как раз сейчас было просто необходимо согреться и выпустить из помещения холодный воздух зимы в Колдси. Папирусу, как скелету, несмотря ни на что, было тоже недурно укутаться в мягкое одеяло или хотя бы приблизиться к источнику тепла. Этим источником была почти что единственная батарея, около которой и стояли те кресла, на одном из которых лежала стопка по сотне раз перечитанных комиксов. Нетрудно было догадаться, что это место было до дыр облюбовано Андайн, в буквальном смысле. Кресло, на котором она все время сидела, было настолько затёртым, что ещё чуть-чуть, и пора было бы лепить на ткань первую заплатку. Подойдя к своему месту, рыба устало плюхнулась в него, и в ту же секунду раздался неприятный звук разрывающейся обивки. Девушка поморщилась. Вот и первая заплатка. Всё равно это кресло долго бы не протянуло. — Ч-чёрт… Надеюсь, у меня есть нитки… — тихо буркнула Андайн, свесившись с кресла и оглядывая его, в целях найти первую дыру. Спустя пару секунд она бросила это занятие и повернулась к Папирусу, в заинтересованности подперев голову рукой, — рассказывай.       Внезапно скелет понял, что не готов к разговору. Буквально, за несколько часов произошло столько всего, что он даже близко не мог сформулировать связный рассказ. Однако нельзя было заставлять Андайн ждать. Вздохнув, он прокрутил в голове фразу: «Пойдёт, как пойдет» и совершенно наугад начал рассказывать. — Андайн… Ты ведь знаешь, как у нас, скелетов, проходит… Кхе… Половая активность? — порыжев в край, Папирус схватился за шнурки на толстовке и затянул капюшон так, чтобы видны были лишь суженные от стыда глазницы. — Н-на самом деле, я мало об этом читала, — удивительно, но Андайн не так сильно смутила эта тема. Наоборот, её заинтересованность только возросла, и уже округленными от любопытства глазами она смотрела на скелета, — н-но… Зачем тебе это? Насколько я знаю, т-ты уже перерос т-тот возраст, к-когда все особенно тяжело. — Это не для меня, — Папирус отвёл глаза, — совсем недавно Блу исполнилось восемнадцать, и…       С минуту скелет молчал. Никак не находя в себе сил перейти к главному, он просто опустил взгляд и легко постукивал пальцами по креслу, думая о том, как правильно сформулировать дальнейшую мысль. — Вчера я застал его дома… В таком состоянии. Он сказал, что ему было очень жарко, брата трясло, и я просто не мог оставлять его мучиться, — будто оправдываясь, от напряжения скелет сжал в руке ткань обивки, — и я… Понимаешь, я… П-помог ему…       Реакция Андайн не заставила себя долго ждать. Глаза расширились до максимума, а из груди вырвался приглушенный визг восторга сумасшедшей любительницы однополой любви. Буквально подпрыгивая на месте, она всем своим видом показывала, что жаждет продолжения истории. — А п-потом… — хоть Папирус изо всех сил протестовал этому, из глаз начинали снова катиться слезы, — я был… Возбужден… Из-за него… И мне пришлось и-исправить это…! — не выдержав больше наплыва эмоций, скелет полностью зарылся в толстовке, так, что даже нижняя её часть слегка оголила его спину. Не в силах успокоиться, Папирус горел изнутри от смущения и стыда, снова вспомнив ту злосчастную ночь и проклиная себя за свои чувства.       Из восхищенной анимешницы Андайн в миг превратилась в сочувствующего друга, осознав, в каком состоянии скелет, сидящий прямо перед ней. Робко протянув руку, рыба поглаживала уже открыто всхлипывающего парня по плечу, понятия не имея, что нужно делать в таких ситуациях. Прошло не так много времени, когда поглаживания и тишина наконец смогли более-менее успокоить скелета. — Так ты… Л-любишь его…? Всмысле, б-больше, чем брата? — глаза девушки загорелись восхищенным огнём, что было не так уж и уместно в такой ситуации. — Кажется, да…, — выдохнул Папирус, сжав руку учёной, — и я не знаю, как он отреагирует, если я скажу… Я не хочу, чтобы он перестал считать меня своим братом…       Андайн плохо знала Блу. Из её окружения, все, с кем она более-менее часто общалась — были Папирус и Альфис, да и то, она была давно влюблена в предводительницу Королевской Гвардии. Возможно, именно из-за её застенчивости, их общение никак не могло наладиться, хотя Папирус часто замечал в разговорах ящерицы добрые слова в сторону Андайн.       Однако пусть даже ни разу не видев младшего, рыба примерно представляла хотя бы его характер, по рассказам Папируса. Из этого она могла вынести, что… — Не д-думаю, что он отвергнет т-тебя, — неуверенно начала она, — он д-должен понять… И если не п-принять твои чувства, он все равно будет любить тебя так же, к-как любил до этого, — Андайн взглянула Папирусу в глаза с максимальной честностью, — если верю я, поверь и ты, Папирус.       Скелет слабо улыбнулся, отведя глаза. Как раз этого ему не хватало. Банальной поддержки со стороны не родного монстра, но друга, с которым можно было свободно поговорить на такие темы. Теперь он, пожалуй, мог свободно поговорить с братцем… — Спасибо, Андайн… — Папирус отпустил руку учёной и медленно поднялся с кресла, — я, пожалуй, пойду… — М-может, останешься ещё на п-пару часов? — рыба почти умоляюще взглянула на друга, — если т-тебе так понравились т-те комиксы… Мы могли бы посмотреть ещё к-кое что, если ты не против…       Интерес мгновенно перебил необходимое дело, и Папирус повернулся к девушке, вопросительно приподняв бровь.       Пройдя пару шагов до недалеко стоящего комода, Андайн порылась в верхнем ящике и достала парочку расписанных аниме-картинками дисков с разными надписями, но все на одну и ту же тематику. Хитро улыбнувшись, рыба вставила один из них в дисковод, подключённый к телевизору и взглянула на Папируса. — Почему бы тебе не узнать побольше?