Хроники Таморианы. Погибшая Земля

- Нет! Они не могут! Не посмеют! Чтобы грязные жители песков, пожиратели змей - и вдруг захватили в плен отборное таморианское войско?! Сделали всех рабами?! Немыслимо! Я отомщу за кровь моих храбрых воинов, отомщу всем! И скоро! На царя Мариана, впавшего в безумие от страшных вестей из Харанты, страшно было глядеть. Его и без того бледное отечное лицо побелело, как известь. Даже выкатившиеся из орбит глаза сделались белыми, совершенно потеряв свой цвет. Царя трясло, как в лихорадке, губы и веки судорожно дергались. От него в испуге шарахнулись трое воинов, отпущенных харантийцами, чтобы принести весть. Придворные и стража, бывшие возле царя в тронном зале, глядели с изумлением. Известие о страшном разгроме, какого не было еще никогда за всю тысячелетнюю историю Таморианы, потрясла их всех. Но никто не ожидал, чтобы царь так бурно, перед всеми, выражал свое отчаяние. Люди испуганно переглядывались, слыша его надрывные стоны и рыдания. Каждому хоть на мгновение приходило в голову - уж не сошел ли с ума их повелитель? Схватив со стола нефритовую вазу, Мариан швырнул ее в стоявшие возле стены напольные часы - творение лучших мастеров Таморианы, существовавшее пока только во дворце царя. Через каждый час их створки отворялись, за ними кружилась в танце, как живая, обнаженная серебряная красавица, а бубенцы внутри отзванивали столько раз, сколько времени пробило, согласно принятому в Тамориане исчислению. И вот, теперь ореховые створки часов треснули и распахнулись, танцовщица повернулась и медленно упала на мозаичный пол, словно были перерезаны нити, оживлявшие ее. Внутри часов что-то жалобно прозвенело и смолкло. Маятник, качнувшись, остановился. Навсегда. Царь Мариан уже ухватил золотую фигурку Богини-Матери, шаря ошалевшими глазами по сторонам, ища, что разгромить еще. Но вдруг покачнулся и глухо застонал. К нему тут же подбежали и, бережно поддерживая, отвели в царские покои, помогли улечься на ложе, поднесли чашу с лекарством. Глядя на суетившихся придворных, Мариан приподнялся на локте, огляделся лихорадочно блестевшими глазами из-под припухших век. - Это все они, Жрецы! Они наслали на меня болезнь, и они же лишили меня победы! Я отомщу!.. - Жрецам, мой повелитель? - переспросил советник Лимарен, тщательно следя, чтобы царю не послышалась невольная опаска в его интонациях. - Всем... Ведь отпущенники говорят, что только храмовые войска вырвались из окружения, да? - переспросил царь слабым голосом, чувствуя, как в спине и в животе все стягиваает болью. - Да, повелитель. Гарран увел храмовое войско. Да еще Иобат со своей конницей с ним, - кивнул советник, стоя на коленях у ложа. - Подлые, бесчестные твари! - скрипнул зубами царь. - Разорить все гнездо Иобата! Его самого и его сыновей казнить! Пусть знают, как приспешничать Жрецам! А со Жрецами, - на губах Мариана мелькнула безумная усмешка. - Со Жрецами я сам скоро посчитаюсь! У Норгона почти все готово. И подлые харантийцы снова научатся нас бояться! Кстати... Мариан чуть приподнялся, и придворный лекарь повязал ему на ноющую поясницу шерстяной пояс, пропитанный лечебной мазью. - У нас же есть заложники из знатных семей Харанты!.. - Это так, мой повелитель, - кивнул советник. - Но похоже, что их родные отреклись от них. Страх за заложников больше не вынуждает их покоряться. - Какая разница! - отмахнулся Мариан. - Я велю истребить всех! Сегодня же! Если заложники не нужны своим семьям, то мне и подавно! Их казнь будет началом великой кары для всех харантийцев! Я приказываю! Слышите? Новый начальник дворцовой стражи, Кард, заменивший отставленного Рейнара, сына Иобата, низко поклонился царю. - Я все исполню, повелитель! - Сейчас же скачи туда с сотней воинов! Перебей всех и привези тела, а Дом Заложников сожги! - велел Мариан, преодолевая очередной приступ тошноты. Кард вышел, торопясь собрать своих воинов. В царских покоях повисло напряженное молчание. Убедить царя взять назад приказ никто не решался, но и убийства заложников, многие из которых были еще совсем детьми, большинство втайне не одобряли. Один пожилой придворный осмелился умолять царя, просительно протянув руки. - Прошу тебя, повелитель, отмени истребление! Ведь и ты брал на себя определенные обязательства, привезя в Тамориану заложников. Законы Богов и людей не велят убивать беззащитных! Схватив недопитую синюю чашу из драгоценного стекла, царь бросил ее к ногам говорившего - только осколки засверкали. - Довольно! И ты, Ханкар, служишь Жрецам, заодно с моими врагами, а еще лезешь поучать! Я щажу тебя, потому что ты раньше был полезен! Убирайся сегодня же вон из моего дворца, и вообще из Аталы! Ханкар отшатнулся прочь и вышел, сопровождаемый насмешками и молчаливым пренебрежением придворных. Дома он немедленно приказал запрячь в повозку лучших лошадей, а его имущество велел слугам собрать и везти за ним к порту Эргин. Лучше поскорей покинуть Тамориану, пока царь не передумал и не хватился его. Мариан совсем взбесился, он неминуемо погубит себя и царство. Кто знает, может, и правы Жрецы, и Боги наказывают Тамориану за бесчинства царя и вельмож? Во всяком случае, лучше переждать опасное время - скажем, на острове Кефтиу, где у него есть родственники. А между тем, посланные царем воины уже мчались по улицам Аталы, распугивая прохожих. И конные, и пешие, завидев их, сворачивали с дороги, зная: если заденут кого, с царских воинов спроса не будет. Вот и Дом Заложников, утопающий в ароматной зелени садов. Главное здание, сложенное из белого кирпича, скрывалось за акациями и апельсиновыми деревьями, дающими в самый жаркий день прохладу и свежесть. Когда-то здесь был загородный царский дворец, но триста лет назад предок Мариана, царь Ифран Завоеватель, распорядился поселить в нем заложников из покоренных народов. С тех пор усадьба редко пустовала. Поколения сменялись, но вместо выросших привозили новых знатных детей. Иные из них так и оставались на всю жизнь в Тамориане, кто знатными гостями, а кто - пленниками. Некоторые, получив воспитание, возвращались домой, где становились вождями своих народов, конечно, при помощи таморианских войск. Девочки-заложницы, повзрослев, выходили замуж и приносили своим соплеменникам преклонение перед богатой и просвещенной Таморианой. А на их место доставляли новых заложников из знатных семей Харанты, Черной Земли, Хинда, Тиррены и других колоний. "Хочешь покорить врага - воспитай его детей" - говорили таморианские цари. Но теперь это правило вдруг перестало действовать. Харантийцы восстали, перебили вождей, поставленных Таморианой, и избрали новых, яростных и непримиримых. И теперь царь Мариан объявил, что время договариваться закончилось. А его воины обязаны выполнять приказ, каков бы он ни был. В тени апельсиновых деревьев был устроен водоем, в котором цвели лотосы и плавали золотые рыбки. На берегу водоема играли дети. Два смуглых мальчика и чернокожая курчавая девочка. Все трое почти раздеты, в одних набедренных повязках, с пестрыми украшениями на шее и в волосах, они бегали друг за другом, плескались водой и заливисто смеялись. Чуть поодаль возле пальмы стояла чернокожая нянька, следя за своими подопечными. Хорошо, что они и тут нашли друзей, играют между собой. Детское сердце привязчиво и легко забывает невзгоды. А ведь как плакали, когда их увозили... Длинная белоперая стрела, вылетев из-за кустов, ударила в спину старшему мальчику. Он, не вскрикнув, упал в водоем. Прозрачная вода окрасилась кровью. Еще две стрелы пришили к земле двоих других детей, не успевших понять, что случилось. Девочка дважды жалобно вскрикнула, но следующая стрела погасила в ней остаток жизни. Все произошло так быстро, что перепуганная нянька успела только отпрянуть прочь, как все уже закончилось. С диким воплем помчалась она прочь по мощеной белым камнем дорожке, призывая сама не зная кого: - На помощь! На по... Еще одна длинная стрела вонзилась ей между лопаток, повалила вниз, на цветущие лилии, совсем не похожие на дикие цветы ее родной Черной Земли. Царские воины прошли через сад до самого дома. Почти всем было не по себе после содеянного: лица их были бледны, и ни один не произнес ни слова, иных охватила дрожь. Кард с решительным видом обернулся к подчиненным. - Нам приказал светлейший царь, Наместник Богов на земле! Его воля священна для любого из подданных! Здесь для нас не существует женщин и детей - есть гнусные щенки, которые, если дать им вырасти, пожрут Тамориану! Пусть совесть вас не мучает, воины Родины! Никто не произнес в ответ ни слова, но все последовали за своим начальником. У многих по-прежнему стоял в горле тугой ком; правда, руки больше не дрожали. У дверей им заступила дорогу стража. Кард уверенно ткнул им под нос царский перстень с печатью. - По личному распоряжению царя! С дороги! Почему-то их сандалии грохотали по каменному полу в сто раз громче обычного, а мечи в ножнах задевали за каждый угол. Так, под грозный стук и лязг, прошли царские воины через Дом Заложников, оповещая всех о своем присутствии. Перед ними катилась черная волна горя, безумия и ужаса. В переходе навстречу им выбежал смуглый красивый юноша в харантийской одежде. В руках у него был короткий меч, и, прежде чем его успели остановить, он поднырнул под щит ближайшему противнику и ударил мечом в бок. Но тут же сразу несколько мускулистых воинов ухватили юношу, отобрали меч, ударили древком копья по затылку. Затем рывком поставили на ноги. - И ты таков же, как ваш дикий народ, - процедил сквозь зубы Кард, играя копьем, прежде чем ударить. - Неужели и ты, выросший в Тамориане, осмелился бы восстать? У юноши кружилась голова, но он заставил себя в последнюю свою минуту смело взглянуть в лицо таморианцу и презрительно усмехнуться: - Ты глупец! Мы все равно родимся вновь, под этими звездами или под иными. А ты и твой царь уже мертвецы!.. Пронзив его копьем, Кард позволил трупу упасть и в непонятной ему самому ярости, оттолкнул его ногой. - Нет! Тамориана живет вечно! Это вы сейчас подохните! - прохрипел он, распахнув дверь в зал для игр. Там, узнав, что их собираются истребить, собрались обитатели Дома Заложников. Более десятка мальчиков и девочек разного возраста, притихнув, ждали своей участи. Они сидели на тахте, сжавшись вместе, и молча, сухими глазами, глядели на приближавшихся таморианцев. Самой старшей из них была стройная девушка лет восемнадцати, одетая как полагалось знатной харантийке: в набедреннике из змеиной шкуры, в накидке из длинных белых хвостов антилоп. Она поспешно обнялась с ближайшими соседями и отвернулась. Прежде чем таморианцы догадались, она достала из-под накидки кинжал и приставила к своей обнаженной груди. - Мой жених станет и без меня сражаться с вами! - крикнула она, и упала вниз, будто кто ее толкнул, так что лезвие кинжала пронзило ее грудь. Дети, увидев ее гибель, помертвели от ужаса. Их темные глаза наполнились слезами, кто-то заревел в голос. Но таморианские воины не имели права на жалость. Они исполняли приказ. Лишь когда в последнем из юных заложников погасла искра жизни, убийцы мало помалу стали приходить в себя. Чтобы не видеть трупов своих жертв, многие закрывали лицо руками, стонали как от боли. Один молодой воин, вскрикнув, бросился бежать. Никто не преследовал его, даже не крикнул вслед оскорбления. У всех пересохло в горле, руки и ноги дрожали, словно из них вынули все кости. Отдышавшись немного и глотнув крепкого вина из фляжки, Кард приказал подчиненным: - Смойте кровь и отвезите трупы во дворец. Государь потребует доказательств, что все перебиты. А потом подожгите Дом Заложников. Когда над белокаменным зданием, подожженным негасимым огнем, заклубился черный дым, царские посланцы были уже на пути во дворец со своей страшной ношей. К их возвращению царь Мариан почувствовал себя немного лучше, и даже смог подняться с постели и выйти во двор, хоть и выглядел явно нездоровым. Но, взглянув на тела заложников, позеленел и оперся на руку советника Лимарена. - Не надо! Не надо! - закричал царь, прижимая к носу флакон с розовым маслом. - Я верю... вы хорошо сработали. Теперь уберите их отсюда... Ни к чему осквернять царский дворец видом смерти... Где-то среди царской свиты послышался не то невеселый смешок, не то приглушенный всхлип. Царь, и без того крайне взвинченный, огляделся по сторонам. - Кто там? Кто смеет смеяться в такое время? Пиль, это ты? Если не ты, то разве только злой дух посмеет сейчас смеяться! Царский шут с важным видом прошел мимо растерявшихся придворных и кивнул своему повелителю. - Кот ловит мышей и приносит их хозяйке, а хозяйка при виде убитых мышей падает в обморок! - протянул он, ухмыляясь только уголками рта. Царь Мариан гневно топнул ногой, не обращая внимания, что боль сразу отдалась в пояснице. - Что за чушь! Пришло время решительных действий! Спустя всего десять дней мы будем готовы выступить в поход! Я сам поведу войско! Первый удар по Харанте уже нанесен сегодня, - он кивнул на распростертые на полу трупы. - А второй сотрет ее с лица земли! И не одну только ее! Схульд, Жрец-Игрок, таившийся под личиной царского шута, картинно закатил глаза. Здесь все ясно. Можно бы и покинуть Аталу. Но он не уйдет, не доглядев до конца, как Мариан выкопает себе могилу. Таких захватывающих событий, пожалуй, еще не бывало на свете, да и впредь не случится! И никто не заметил, как из окна своих покоев, чуть раздвинув ставни, во двор выглядывает царская наложница Ласана. Она глядела только на царя, не сводя пронзительного взгляда черных глаз. Ее губы, подкрашенные красной краской, судорожно подергивались. "Что же ты, Мариан, не вспомнил, что я тоже харантийка? Привык, что я всегда при тебе, являюсь по первому твоему зову... Неужели не поостережешься и после того, что совершил? Ну что ж, если так - то беспощадный дух пустыни, великий Зарх, чье дыхание - пламя, помоги мне!" - впервые за много лет Ласана взывала к своим родным Богам. Оно ждало своего часа, вырастая и набирая силу день за днем. Это не было терпеливое, покорное ожидание, о нет! Оно непрерывно двигалось, ограниченное стенками своего обиталища. Только они в целом свете могли хоть как-то сдержать его бурную силу, постоянно возраставшую. Да и то - скорее она сама временно приняла форму Чаши, связала себя ограничениями, чтобы в ней вырасти без помех. Теперь уже скоро. Когда она будет готова, ничто не устоит перед ней. А пока она непрерывно кружится и вращается внутри Чаши, то распадаясь на отдельные частицы, то сливаясь вновь. И внутри нее росло напряжение, прорываясь тысячей маленьких молний. Тогда под крышкой Чаши зловеще потрескивало, и самый воздух в подземелье царского дворца испуганно вздрагивал. Свечи гасли, стоило их внести в помещение, где стояла Чаша, даже когда не было никакого ветра. Да и людям все чаще становилось не по себе, даже когда они не открывали крышку. Даже сам Норгон, изобретатель Грозы Земли, теперь избегал входить к своему детищу. Между тем, она все больше возрастала, наращивала свою массу и напитывалась черным духом разрушения, что поселился в небывалом на свете веществе, созданном сеять повсюду смерть. Его черная сила пронизывала ее насквозь, она горела на кончиках ее молний. И проходила сквозь каменные стены, через толщу земли и через души людей, наполняла их злобой, отчаянием и смертельной непроходящей болью, которой не могло утолить ничто, кроме всеобщей гибели. Гроза Земли не умела чувствовать, и не знала, нравится ли ей быть на свете. Ей хотелось расти и крепнуть, накопить в себе такую силу, чтобы дрогнул мир... и на этом понятия ее о собственном существовании заканчивались. Созданная, чтобы разрушать, и с мыслями о разрушении, она должна была потрясти мир во всю меру своей силы, а иного места в этом мире для нее не было. Сущность, в которой искусственно соединили вещества, несовместимые в природе, вступила в союз с духом разрушения, с которым у нее обнаружилось врожденное родство. Он кормил ее своей силой, а она отдавала целый мир в его власть. И им обоим оставалось уже недолго ждать. Воздух, пронизанный дыханием Грозы Земли, тяжелел, становился душным. Земля начинала колебаться, сперва еле заметно, затем все сильней. Вода высыхала или просачивалась сквозь камни. Все живое чувствовало их разрушительную силу. А глубоко под толщей земли, составлявшей Тамориану, результатов их работы с нетерпением ждал некто третий. Он давно почувствовал, как дрожат и понемногу истончаются стены его темницы. Несокрушимый гранит понемногу крошился, рассыпался в песок. Сквозь камень просачивались волны смерти и разрушения. Они пробудили из тысячелетней спячки заключенного узника, и он стал копить силы. Его огненная кровь остыла в жилах, следовало ее согреть. Трудно это сделать здесь, где ему нечего поглощать, кроме мертвого камня. Но он все равно соберется с силами, тем более что его темницу кто-то помогает разрушать снаружи. И он ворочался все сильнее, чувствуя, что скоро будет готов вырваться отсюда. А земля дрожала все сильнее, сжигаемая подземным жаром. Древняя сила, заточенная Богами в дни молодости мира, и разрушительное творение изощренного человеческого рассудка, готовились погубить Тамориану. Волны разрушения и смерти расходились от них повсюду, как круги по воде. Все живое, что ощущало их, спешило покинуть Тамориану. Птицы, улетая прочь, кричали жалобными голосами, будто прощались. Звери покидали обжитые логова, по ночам крались, обходя человеческое жилье, искали более безопасные места. Лошади, собаки, домашний скот, кошки не находили себе места, кричали не своими голосами, рвались куда-то бежать, и вправду убегали, если им предоставлялась возможность. У морских побережий совсем не осталось рыбы, рыбаки возвращались с лова с пустыми сетями. А люди?.. Люди почти утратили тонкость чувств, какой обладали их предки. Если пускались в странствия, то лишь потому что их сгоняли начавшиеся бедствия. Или они прислушивались к тем немногим, что с безошибочным чутьем узнавали приближение беды. Некоторые люди просыпались среди ночи, потому что им приказывал некий голос: "Встань, возьми своих близких, собери в дорогу самое необходимое, и спеши, потому что скоро здесь не останется камня на камне! Ступай к морю! К морю! К морю!" Но иные края еще оставались спокойны, и народ в них продолжал жить как всегда, не прислушиваясь ни к каким предупреждениям. Так было и в столице. Но там люди, живущие ближе всех к Грозе Земли, все же чувствовали волны разрушения, даже если не могли понять, что происходит. Многие сделались крайне раздражительны, любая мелочь их приводила в ярость, работа валилась из рук. Все виделось только в черном свете. Даже те, кто не знал или не верил зловещим предзнаменованиям, чувствовали в те дни невыносимую тоску. Некоторые люди в отчаянии убивали себя. Иные же, в основном столичная знать, предавались всевозможным удовольствиям, надеясь себя развеселить. Но и развлечения их носили тот же отпечаток разрушения, сказывавшийся во всем. Столичные вельможи превзошли сами себя в кутежах и распутстве, а вместе с редкими винами пили теперь запретные зелья. В помраченном состоянии скитались по городу, а, встретив понравившуюся девушку или юношу, затаскивали их на свои пиры. Каждый день в Атале творились убийства и поджоги. Те, кто готовился к скорой гибели и не верил в спасение, сводили счеты с прежними врагами или с теми, с кем поссорились недавно. Среди них появились проповедники, называвшие себя Пророками Гибели. Они ходили в лохмотьях, подпоясавшись веревкой, босыми, иногда вешали себе на шею ярмо. Эти самозваные пророки, одержимые духом разрушения, утверждали, что все беды человечества - от ненужной привязанности к вещам, что надо освободиться от их гнета, чтобы очиститься перед Богами. И те, кто верил им, бросали всякую работу, сжигали свои дома и мастерские, губили плоды своих трудов. Царские воины едва успевали тушить пожары по всей столице. Черный дым то там, то здесь поднимался в и без того тяжелое, будто из свинца, небо, уже много дней затянутое сплошными темными тучами. Все надеялись на дождь, но его не было. Но, если одни уничтожали вещи, то другие, вооружившись чем попало, грабили своих собратьев. Нищие, осмелев, отбирали возле храмов приношения Богам от благочестивых горожан, просивших спасти Тамориану. Боги не отзывались на молитвы. Все тюрьмы были давно переполнены, но охраны не хватало стеречь преступников, и только крепость стен и решеток мешала им присоединиться к общим бесчинствам. Вдобавок, дух разрушения, охвативший души многих жителей Аталы, не пощадил и их тела. В ком и раньше жила хоть небольшая болезнь, теперь она возрастала многократно, пока не сводила в могилу. Жизненная сила в людях иссякала, сопротивляться разным хворям становилось труднее. Тех, кто не выдержал, с каждой улицы относили на кладбище, в священную кипарисовую рощу. В эти черные дни многие люди, страдая и телом, и душой, совершали порой безумные поступки, каких не было бы в ясном сознании. Так и приказал царь Мариан истребить харантийских заложников, а его воины исполнили приказ. В тот день солнце едва взошло из-за туч, хотя жарко было так, словно оно палило во всю силу. В глубоком полумраке казались безликими темными фигурами люди, уныло скитавшиеся по улицам. В давящей, как тяжелое покрывало, духоте терялись все звуки. Вся трава высохла от засухи, на деревьях скручивались в трубочку пожелтевшие листья. В своих стойлах уныло ржали лошади, ревел домашний скот, отощавший от бескормицы. Если дожди не пойдут в скором времени, то столицу ждет голод... В глубоких подземельях под царским дворцом ожидала своей минуты Гроза Земли. Она кипела, готовясь вот-вот вырваться на свободу и исполнить свою миссию разрушения. Без мысли она знала, как близок заветный час. Тихо, как лопнувшая струна, звенела Чаша из "мертвого серебра", предчувствуя, что недолго удержит свою ношу. А в своей спальне лежал на постели под задернутым балдахином царь Мариан. Возле него суетились лекари, в двери заглядывали придворные, чутко прислушивались, ожидая хоть какого-то пояснения, что будет дальше. Еще три дня назад царь чувствовал себя вполне сносно. Даже облачился в боевые доспехи и устроил смотр своих войск, собираясь на днях двинуться на Харанту. Три дня назад и город еще жил обычной своей жизнью. Но за это время все изменилось до неузнаваемости. Столица Таморианы превратилась в бездну отчаяния и порока. Отборные царские войска тоскливо выжидали, не зная, что предпринять. А владетель всей Таморианы, "Наместник Богов", слег в постель, с которой ему, похоже, не суждено было подняться. Бледный, как смерть, царь напряженно щурил глаза, и без того превратившиеся в щелки среди опухших век. Хоть за окнами и так было темно, он велел закрыть ставни, потому что ему мешало любое освещение. Облик его внушал и жалость, и отвращение. Прежде холеные, умащенные розовым маслом, волосы и борода царя сбились неопрятным комком, потому что он не позволял слугам ухаживать за ним. Время от времени лицо больного стредальчески искажалось. Его только что усадили удобнее, и подали чашу с лекарством. Мариан отпил несколько глотков. Один из лекарей в это время растирал ему ноющие бока и спину, второй массировал отекшие ноги, уже неспособные поддерживать тело. - Что творится на улицах? - кислым тоном поинтересовался царь. Лекарь, державший чашу, поклонился. - Беспорядки все продолжаются, повелитель. Тебе не обязательно о них заботиться, береги свое драгоценное здоровье. Твои советники укротят весь этот сброд... Мариан снова болезненно поморщился. - Разослали гонцов, чтобы войска по всей стране никуда не выпускали народ? - Разослали, государь, - поспешил заверить лекарь, хорошо зная, что больной Мариан еще капризнее и опаснее здорового. - Хорошо, - злорадно усмехнулся царь. - Мне надоело, что мой народ разбегается в разные стороны! Отныне никто никуда не уедет. Жаль, что в землях Храмов нет моей власти, там живут подданные Жрецов... - царь, тяжело дыша, заскрежетал зубами. - Но я скоро их всех соберу под своей властью! Они узнают, кто властелин над Таморианой! - Так непременно и произойдет, государь. Только тебе надо поскорей выздороветь, встать на ноги. И тогда сделаешь, что захочешь. Выпей поскорей лечебного зелья, - увещевал старший лекарь, елейно стараясь придать своему голову убежденность, которой сам не чувствовал: он видел, что Мариан вряд ли встанет. Тот выпил до дна и поморщился, то ли от горького вкуса лекарства, то ли потому что опять немилосердно закололо в пояснице и в животе. - Что-то вкус у твоего лекарства не такой, как раньше, - вдруг подозрительно заметил царь и вонзил острые ногти в руки лекарю. - Ты уж не отравить ли меня решил, а? Несмотря на удушающую жару, лекаря прошиб холодный пот, сквозь складки его мантии из беленого полотна. Его товарищи тревожно переглядывались, молясь, чтобы гнев царя, если обрушится, поразил бы одного только их собрата, ответственного за лечение, а они остались бы ни при чем. - Как можно, государь?! Ведь ты - Наместник Богов на земле, твое здоровье связано с благополучием всей Таморианы. Видишь: тебе неможется - и в столице нелады, и небо хмурится, солнце отвернулось от нас. А когда ты выздоровеешь, и всем станет легче, - на ходу выкручивался старший лекарь, стараясь успокоить царя. Мариан действительно расслабился, отпустил его руку. - Ну хорошо, если так, то ступай, приготовь еще твоего лекарства. У меня что-то шумит в голове, и перед глазами пляшут радужные мушки. Они еще неотвязней самой боли... Лекарь выскользнул за двери покоев и, отерев пот со лба, поспешно зашагал по переходам дворца. Он видел по всем признакам, что Мариану недолго осталось жить, и совсем не хотел отвечать за его смерть. Он знал потайной ход, которым можно покинуть дворец. А за двадцать золотых стража выпустит его и из Аталы... А царь Мариан, отпустив и остальных, улегся поудобнее и закрыл глаза. Но заснуть не смог. Вместо этого ему стали видеться воспоминания прошлого - и совсем ранние, детские, и недавние. Он вздыхал, сжимал кулаки, порой негромко стонал. - Матушка, гляди, я бабочку поймал... Что ты говоришь, наставник? Жрецы сделали Тамориану великой? Тогда я, как вырасту, хочу стать Жрецом... Ласана, подойди сюда, тут зеленые ящерицы!.. Почему Медер меня победил? Так нечестно! Я сын царя, а не он!.. Я - царь Таморианы, хочу - казню, хочу - милую!.. Мне нужно оружие, какого еще ни у кого не было, способное все сокрушить... Я возьму верх над Жрецами!.. Я - лев, а они - мыши!.. Сквозь бред больного издалека донесся смешок, напоминавший голос его шута. Услышав его, Мариан приподнялся со стоном. - Кто здесь? Ты, Пиль? Подойди сюда, гарпии тебя побери! Подойдите хоть кто-нибудь! Вы же не можете оставить своего царя без помощи! Люди! Люди! Где вы?! В эту минуту стоявшая в подземелье Чаша из "мертвого серебра" подскочила на месте, и ее пронизала насквозь сияющая белая молния. Она ударила в гранитный потолок, и тот раскололся, пошел трещинами. Дворец содрогнулся до самого основания. Выше еще все было цело, но страшная дрожь земли вдруг накренила пол. Золотой царский трон упал и покатился по треснувшему мозаичному полу. Слуги, наводившие порядок в тронном зале, завопили в ужасе. Кое-кого сбило с ног. Вскочив, они опрометью кинулись прочь, совершенно забыв, что от них требовалось, исполняя свои обязанности, быть незаметными для царя и вельмож. Но и никто не взглянул на них. Все спасались бегством, все спешили покинуть дворец, потому что стены и пол продолжала сотрясать дрожь. Дворец был прочен. Такую каменную громадину было нелегко разрушить, ведь его некогда строили лучшие зодчие Таморианы, под руководством Крэя, Жреца-Мастера. Но все новые и новые трещины прорезали стены, разламывали высокие лепные потолки, кроша изысканные узоры. На нижних, служебных этажах уже падали с грохотом целые камни. Никто не понимал, что случилось, но все спешили поскорей покинуть гибнущий дворец. Они бежали, спеша вырваться на свободу, не зная, что и там содрогается земля. Метались по переходам, не узнавая друг друга, уравнявшись в общей беде - первые вельможи царства рядом с дворцовой прислугой. Несколько воинов, пробежав мимо царских покоев, остановились было. Но входить к царю без разрешения не имел права никто, а их не звали. Из-за дверей не доносилось ни звука, и воины решили, что царь покинул свои покои или его унесли. Тут рядом затрещал потолок, и воины поспешили убежать прочь.