Хроники Таморианы. Погибшая Земля

Но остаться одному Мариану было все же не суждено. Приоткрылась чуть заметная дверь, спрятанная за стенной драпировкой, и в покои царя скользнула Ласана. Как всегда, изящная и гибкая, в шелковом бирюзового цвета платье с разрезами по бокам. На устах ее змеилась улыбка, словно она не слышала, как дрожит земля и сотрясаются стены. Больному воображению Мариана почудилось нечто зловещее в ее улыбке. и он воскликнул, с трудом приподнявшись на локтях: - Зачем ты явилась ко мне, харантийская змея? Ласана шагнула к его ложу, присела рядом и подала ему чашу с лекарством. - Разве я оставлю моего царя? Ведь мы с тобой еще с юности решили, что никогда не расстанемся, как бы ни складывалась судьба, ты помнишь? Тогда пей, это тебе поможет. Нехотя глотая вязкую горькую жидкость, Мариан осушил чашу. Затем со стоном откинулся на подушки. В это время стены и пол опять затряслись, и кровать закачалась, как палуба корабля. Где-то в соседних комнатах затрещали стены, что-то с грохотом обрушилось. Раздался визг испуганных женщин, вопли и стоны. - Женская половина дворца обрушилась, потому что у нее нет твердой опоры, - двусмысленно проговорила Ласана. - А я с тобой, мой царь. Пришла принять твой последний вздох. Мариан, бессильно распластавшийся на постели, зеленый от боли и от ужаса, жутко застонал. - Что ты говоришь?! Я выживу! Я спасусь! Эй, кто-нибудь, помогите своему царю! Где мои воины? Придворные? Слуги? Хоть кто-то, заберите меня отсюда! Я, Наместник Богов, вам велю! Но только новый грохот со всех сторон был ему ответом. Кажется, дворец разрушался. Вот уже и над головой царя потолок пересекла глубокая трещина. Наклонившись к самому уху царя, чтобы перекричать оглушительный грохот, Ласана проговорила с торжествующим блеском в глазах: - Для многих нынче наступает последний час! Тамориана прогнила и готова рухнуть. Но ты, ее последний царь, не разделишь судьбу своего царства. Ты умрешь раньше! Мариан вздрогнул, попытался подняться с постели. И не смог. Не послушались ноги, все тело болезненно изогнулось, на лбу выступил холодный пот. - Что со мной, Ласана? - жалобно прошептал он. - Мне так больно, и в глазах темнеет... - Я отравила тебя! - с мрачным спокойствием призналась женщина. - И не только что. Я подменила лекарство, что готовил твой ученый осел, и ты уже много дней подряд пил отраву, надеясь на исцеление. Глаза Мариана выкатились из орбит. Челюсть отвисла. Он с трудом поднял руку в сторону женщины. - Ты... Зачем ты это сделала? Я же о тебе заботился всю жизнь, ценил тебя гораздо выше других наложниц, подарки тебе дарил... Она склонилась еще ближе, к самому уху царя. Он почувствовал аромат ее благовоний, но не мог уже разглядеть ее грудь и плечи, которые когда-то ему нравилось ласкать. - Ты, кажется, забыл, что я тоже харантийка? Взятая из дома, я почти забыла его: наши жаркие степи и шум дождя сквозь широкие листья пальм, строгого отца и заботливую мать... Но голос родного края продолжал жить во мне все эти годы, хотя я подавляла его, старалась развеять в безумных развлечениях. Атала для них годится, как никакой другой город, и все-таки я помнила дом: и когда кружилась в неистовой пляске, и когда вставала с ложа очередного красавца, или с твоего, мой царь, - она насмешливо поклонилась, - каждый раз при этом я чувствовала отвращение к себе и к своей жизни. А ты велел убить моих соотечественников, таких же пленников, как и я. Могла бы и я оказаться среди них. После этого солнце сделалось для меня черным, и я поклялась тебя убить. Потому что я... харантийская змея, как ты сказал, мой повелитель!.. Мариан хрипел, уже едва слыша ее, не замечая, как содрогаются стены его дворца. Вытаращенные глаза его стекленели, с посиневших губ срывались бессвязные обрывки слов: - Стража... Воины... Заберите и казните ее... Она подослана... Жрецами... Жрецов - истребить... Я... повелитель Таморианы! Ласана, не двигаясь, внимательно следила за его агонией, словно ее не беспокоили творившиеся вокруг разрушения. Вдруг что-то затрещало совсем рядом, и часть стены осела на пол, как усталый буйвол. Туча пыли заволокла всю внутренность покоев, и Ласана закашлялась. Умирающий царь неожиданно сел на постели, словно картина всеобщего разрушения вернула ему силы. Он протянул руку и безумно рассмеялся: - Тамориана гибнет вместе со мной! Я остаюсь последним и единственным царем! Медер ничего не получит после меня!.. - и он упал обратно на подушки, уже мертвым. Убедившись в его смерти, Ласана встала с кровати и вытерла руки о тончайшие, но скомканные простыни. - По крайней мере, ты узнал, почему умираешь, и кто убил тебя! - торжествующе проговорила она. - Было бы слишком красиво для тебя - погибнуть вместе со своим народом. И она своей легкой походкой вышла в коридор, где все рушилось, и где не было уже ни одного живого человека. Пол под ногами предательски вздрагивал. Ласана пробиралась осторожно, стараясь держаться подальше от всего, что могло упасть. Очередная судорога земли сбила женщину с ног, так что вышибло дух. Но харантийка почти сразу вскочила на ноги и, прижимая руки к ноющим ребрам, поспешила к лестнице, ведущей вниз, к дверям. Великолепный зал с колоннами был уже целиком разрушен. Все было завалено кусками разбитого мрамора, покрыто белой пылью. Едва ли пара уцелевших колонн, символизирующих былых царей Таморианы, способна была долго удержать на себе потолок. Он уже глухо потрескивал, как бы жалуясь, что без опор под такой тяжестью не выстоять. Из-под обломков доносились затихающие стоны, но Ласана не задержалась ни на миг. Даже когда увидела трупы мужчины и женщины. Лиц она не узнала. Женщина, собственно, была погребена под обвалом. Виднелась лишь ее голова, да лоскут платья, когда-то бывшего розовым, с дорогой вышивкой. Он и привлек внимание Ласаны. Мужчина, еще державший за руку ту, с кем вместе встретил смерть, был придавлен почти целой колонной, лежавшей поперек его груди и живота. Мимо них Ласана пробежала с неясным сожалением, хотя и видела, что им не помочь. Но потолок трещал, и она поспешила прочь. Едва успела выбежать, как последние колонны подломились, и огромные плиты, из которых был сложен потолок, рухнули вниз. Теперь она вбежала в переход, запруженный народом. Здесь был кратчайший путь к выходу, и обитатели дворца прокладывали себе путь. Но в Золотом Дворце одновременно жили, пребывали в гостях, работали, служили тысячи человек, и всем сразу пройти было никак нельзя. Мужчины и женщины, знать и слуги толпились в ужасающей тесноте, расталкивали друг друга, более сильные напирали вперед. Слышалось тяжелое дыхание зажатых в ловушку людей. Воздух сделался душным от запахов пота и разнообразных благовоний. Уже раздавались глухие стоны, трещали кости тех, кого со всех сторон давили соседи, стремясь к спасению. Тех, кто падал, топтали, потому что свернуть было некуда. Многие в ужасе и слепой надежде шептали молитвы Богам, другие призывали своих близких, может быть, потерянных еще прежде или вместе с ними задыхавшихся в страшной толчее. Ласана могла разглядеть только находившихся вплотную к ней, их лица, искаженные ужасом, разинутые в беззвучном крике рты. Кто-то не глядя ударил ее локтем по уже поврежденным при падении ребрам, и женщина на миг потеряла сознание. Но не упала, плотно зажатая толпой, которая повлекла ее, как только оказалось возможно сделать несколько шагов. Между тем, дрожь, сотрясавшая землю, все продолжалась, и стены рушащегося дворца вздрагивали, как от боли. Где-то впереди, где - Ласана не могла видеть, громыхнуло, будто рухнул горный обвал. Навстречу потянуло свежим воздухом, и передние ряды с радостными воплями бросились сквозь пролом. Остальные потянулись за ними, оставляя за собой тела задохнувшихся и затоптанных. Вместо улицы они оказались в царской оранжерее. Еще при предках Мариана там рос целый роскошный сад, который непременно показывали всем гостям царя. Под негасимыми волшебными светильниками вырастали великолепные апельсины, лимоны, персики, смоковницы, гранаты, финиковые пальмы. Здесь же цвели всевозможные цветы, пели птицы в клетках. Среди придворных большой честью считалось получить от царя в подарок плодов из его оранжереи на золотом блюде, для царских наложниц лестно было принять цветок в знак внимания. Сотни слуг и рабов во дворце были приставлены единственно к оранжерее. Но во что она превратилась теперь! Пол вздыбился, его рассекала, как молния, глубокая трещина. Повсюду рассыпалась земля. Ухоженные деревья валялись навзничь, вывороченные с корнями из своих кадок. Спелые плоды упали, никому не нужные. Валялись, как подкошенные, виноградные лозы, цветущие деревца жасмина и магнолии. Переломаны были стебли всевозможных роз. Людей здесь не было: все либо погибли, либо успели сбежать. В своих клетках дико вопили многоцветные птицы, отчаянно колотясь о прутья. Маленькая хвостатая обезьянка умудрилась выбраться из клетки и пробежала мимо, ловко карабкаясь среди развалин. Все это запоминалось спасавшимся таморианцам единовременно, одной картиной, потому что никто, разумеется, не останавливался и не озирался по сторонам. Тут сбылось то, о чем Трайя говорила Сварту: что во время особенно важных событий мысль человека работает во много раз быстрей обычного, и успевает охватить все разом. Перескакивая через упавшие деревья и оскальзываясь на рассыпанной земле, беглецы ринулись к выходу. Но тут землю потряс удар такой силы, что весь дворец затрещал, как бамбуковая коробочка. Откуда-то снизу ударил гром. И сквозь разверзшуюся крышу Золотого Дворца все жители Аталы, кто был еще жив, увидели длинную ослепительно-белую молнию. Точно ось из раскаленного металла, она пронизала насквозь небо и землю, соединила их, пропустила сквозь них дух гибели и разрушения. Из подземелья на улицу выбежал Норгон, создатель Грозы Земли. Расширенными от ужаса и восторга глазами он глядел на свое детище. Он один во всей Атале понял, что произошло. И его последний взор был устремлен на свое творение, на неистово светящуюся молнию. Всего лишь долю мгновения глядел на нее Норгон, но и этого времени хватило. Закрыв лицо руками, он застонал от боли. Неимоверно яркая вспышка выжгла глаза своему творцу. Норгон покачнулся, собираясь с силами. Затем, протянув руки, сделал несколько шагов к Грозе Земли. Несколько человек поблизости слышали, как он бормочет: - Невероятная сила!.. Оружие Богов!.. Самые смелые ожидания превзойдены... Что может быть страшнее и великолепнее?.. Новая молния, на сей раз пронзительно-синяя, ударила прямо под ногами изобретателя, оглушив и ослепив еще многих. От Норгона не осталось ничего, его испепелило в одно мгновение. А Золотой Дворец дрожал и крошился, каждую минуту изменяя форму. Казалось, что он еще держится только на молнии, что проходила сквозь него. Да только ненадолго, на один коротенький миг. Ослепительная молния свернулась в клубок, опала и, рассыпая вокруг себя сотни молний поменьше, ушла в землю. Она стремилась поразить самое небо, но небо было защищено. Ей позволено было ударить только землю, и то - лишь часть ее, утратившую благословение Богов. И она, будто нож сквозь масло, устремилась через толщу земли, через гранит и базальт, разрушая на своем пути все основание, на котором стояла Тамориана. Здесь же, в гибнущей Атале, остатки царского дворца рухнули, окончательно утратив форму. Трудно было поверить, чтобы эту груду обломков еще недавно именовали главным чудом света. Множество людей так и остались лежать под обломками, среди них и Ласана. Вместе с мрачными тайнами царства погибли и прекраснейшие творения мастеров Таморианы. По всему городу метались люди, поодиночке и группами, пешком и верхом. Они бежали, не зная, где найти спасение. А под ногами то тут, то там с глухими стонами разверзалась земля, и что-то тяжко грохотало внутри. Кое-где из трещин в земле уже вспыхивало багровое пламя. Куда бы не упал глаз, кругом царили смерть, разрушение. Рушились дома простых горожан, дворцы аристократов, храмы Богов. Под темным, так и не прояснившимся небом бежали спасавшиеся жители. Здесь полуголая спросонья женщина тащила за руку оцепеневшего от страха ребенка. Там мужчина нес на руках оглушенную жену. Мгновение - и прямо у него под ногами разверзался новый провал, откуда поднимался едкий дым, пахнущий серой. Можно было увидеть, как другой мужчина, собрав жену и детей, усадив в повозку стариков-родителей, кнутом и руганью понукал лошадь, дрожавшую от ужаса. Но, едва лошадь потянула, наконец, повозку, как огромный каштан, гордость всей улицы, накренился, точно под топором, и рухнул прямо на повозку, накрыв всех своими раскидистыми ветвями. Когда хоть на мгновение стихал жуткий рокот земли, сквозь него слышались отчаянные рыдания, стоны раненых, растерянные всхлипы тех, кто, оглядываясь вокруг себя, не находил близких. Казалось, это не закончится никогда. По крайней мере, не раньше, чем погибнет последний из таморианцев... Между тем, в и без того удушающей жаре воздух еще больше сгустился, стал раскаленным. В лицо спасавшимся горожанам дохнул жар земных глубин. - Скорей! Скорей! Скорей! К реке! Кто может идти - торопитесь! - доносились голоса немногих людей, что еще сохраняли присутствие духа. Но и они вряд ли ясно представляли, что делать дальше. Но те, кому посчастливилось добежать до реки, растерянно замерли, в ужасе и смертной тоске. Обыкновенно полноводная в это время Даная стремительно высыхала, испарялась. Вода ушла, черный плодородный ил высыхал, как кирпич в печи, сжигаемый жаром гораздо большим, исходящим из глубин земли. Над рекой клубились облака горячего пара. У жителей столицы подкашивались ноги. Вот, значит, до чего дошло - даже величайшая из рек, жизненная артерия всей Таморианы, погибла в этом невероятном бедствии! На что же тогда можно надеяться им, простым горожанам? На берегах Данаи прежде среди роскошных садов красовались дворцы вельмож, здесь сосредоточивался весь блеск Таморианы. Но теперь дворцы, как и весь город, лежали в развалинах, в садах не оставалось целого дерева, а их владельцы метались по берегу в полной растерянности, если не погибли вместе со своими владениями. Примчался Эллир на золоченой колеснице, спицы которой были украшены драгоценными камнями. Рядом с ним и позади возницы стояла красивая женщина, полуголая и пьяная, как и сам Эллир. Распущенные волосы прикрывали обнаженные плечи женщины. Завитые локоны красавца-вельможи растрепались, а глаза, подведенные синей краской, казались огромными на белом от страха лице. - Гони! Гони! - кричал Эллир вознице, и сам, вырвав у него вожжи, хлестнул по спинам пары вороных коней. Вновь гулко зарокотала земля, и колесницу занесло, едва не перевернуло. Тогда Эллир вытолкнул свою спутницу с колесницы, и крикнул, тем временем как возница пытался управиться с лошадью: - Ты мешаешь! Лошади не увезут нас всех! Женщина упала на колени в горячий песок, в который все больше превращалась земля под ногами. Протянула руки, умоляя: - Возьми меня с собой, ведь я тебя любила! Или останемся здесь, и примем нашу судьбу вместе. Если Тамориана гибнет, то и нам недолго осталось. Лицо Эллира исказилось ужасом настолько, что из красивого сделалось почти безобразным. Голос сорвался на визг: - Нет! Я хочу жить! Я выберусь, выберусь! Гони! - закричал он так, что многие люди на берегу его услышали. Возница подхлестнул коней, те помчались. В свете немногих факелов засверкали драгоценные инкрустации на бортах колесницы и вращавшиеся каменья на спицах. Но далеко уехать Эллиру было не суждено. Новый провал рассек землю прямо под копытами его коней, и великолепная колесница полетела вниз, в бездну земную. Такова была участь Эллира, самого красивого, самого наглого и бесчестного из вельмож гибнущей Таморианы. Многие из жителей Аталы разделили ту же участь в тот черный день. Куда бы не бросились бежать, земля уходила у них из-под ног, все трещало и рушилось. Древнюю столицу Таморианы корчило в предсмертных судорогах. Земля, не переставая, страдальчески стонала и грохотала, и крики погибающих людей терялись в этом невероятном подземном реве. А небо оставалось все таким же тяжелым и мрачным, словно укрылось черным покрывалом ночи, чтобы не видеть гибель Таморианы. Большая часть людей спешили к Белым Воротам, надеясь покинуть город. Но здесь им преградил дорогу еще один провал, шире и глубже прежних. Со дна его - если у него имелось дно, - поднималось багровое пламя. Его-то сперва увидели бегущие люди, и только вслед за тем донесся глубокий, невероятно низкий рокот из земных недр. Слыша его, почти все испытывали страшную слабость, у некоторых шла кровь из носа и ушей, другие хватались за голову, стонали от боли. Иные беглецы, совсем обессилев, падали прямо на растрескавшуюся мостовую, и больше не двигались. А те, кто еще мог стоять на ногах, с немым отчаянием глядели на стену багрового пламени, преградившую путь. Оно поднималось из провала, разверзшегося там, где был городской рынок. Вырвавшись из-под земли, пламя слизнуло всю торговую площадь вместе с людьми, что искали там спасения. Пламя торжествовало, его языки поднимались выше самых высоких строений, развевались на ветру, как победные знамена. Страшный испепеляющий жар остановил бегущих поодаль от провала. Дальше идти было нельзя, и они столпились, глядя с немым отчаянием. Ничто не могло сравниться с жаром земных глубин. Тысяча кузнечных горнов, тысяча самых больших и горячих печек для обжига кирпичей не составили бы и малой доли его. Он сжигал в пепел саму землю, распадаясь пеплом, осыпалась во все расширявшуюся пропасть. Тех, кто был еще жив, оставалось не большей десятой части от огромного населения Аталы. Но теперь и их охватила безнадежность, когда в лицо дохнуло подземное пламя. От его жара пересыхало горло, скручивались волосы. Багровые отблески пламени отражались в расширенных глазах беглецов. Какой-то юноша упал на колени, завыл, размазывая слезы. - Так нечестно! Землетрясение! Пожар! Давка на улице! Все пройти - и все-таки придти к этой огненной яме! За что вы так с нами, Боги?! Что-то всколыхнулось в сердцах измученных, полуживых людей, и они зароптали, подняв глаза к безжизненному, будто чугунному, небу: - За что Боги нас погубили? Или мы мало чтили их? Мало приносили жертвы в их храмах? Отовсюду доносился крик и стоны. Люди, потерявшие близких во время бедствия, называли их имена, упрекая Богов в их гибели. В толпе плакала маленькая девочка, и мать обернула ее лицо грязной тряпкой, в которой с трудом узнавалось покрывало, чтобы она не видела, как им навстречу катится огненный вал. Те, кто совсем обессилел, лежали на земле, растрескавшимися губами просили пить, но воды ни у кого не было ни капли. Кто-то, не выдержав, расхохотался во весь голос. - Боги предали нас! Или их вовсе нет! Я же говорил, что их нет, или им на нас плевать! - вряд ли даже кто-то из былых завсегдатаев ныне поглощенной пламенем таверны "Золотой пардус", узнали бы в грязном оборванце бродячего философа Ильгерима. Его безумный порыв увлек многих беглецов, потерявших голову. Они истерически смеялись, били кулаками землю, непристойно проклинали тех самых Богов, которым поклонялись всю свою прежнюю жизнь. - Богов больше нет! Сдохли на своих небесах! Нет ничего, есть только смерть! Кто теперь спасет нас? Небо было молчаливо. Ильгерим, подпрыгнув, показал ему худший из оскорбительных жестов, за который в любом из городов Таморианы даже самый смирный человек схватился бы за нож. Все новые и новые судороги сотрясали землю, она трескалась и крошилась. А навстречу изнемогшим, уже неспособным бежать людям катилась огненная бездна, душа нестерпимым жаром. - Кто теперь спасет нас? - повторялось многоголосым жалобным стоном. И вдруг перед ними появился всадник на белоснежном коне. Именно появился, потому что никто не видел, чтобы он приближался. В багровых отблесках видно было, что у него волосы цвета червонного золота, а одежды белые, как шерсть его коня, с золотыми украшениями. Невероятным казалось, как он может быть так спокоен и чист на пепелище гибнущей Аталы. Ни единое пятнышко не посмело коснуться его и его коня, на котором он сидел, как влитой, без седла и сбруи. Белый конь как будто вовсе не замечал ни дрожи земли, ни близости пожара. Он стоял среди вздыбленных, расколотых плит, и даже ухом не прядал. И почти обезумевшие люди оборачивались к всаднику с зарождавшейся надеждой. Он держался настолько бесстрашно, что они готовы были счесть его островком спокойствия среди общего хаоса. Всадник властно поднял руку, и народ стал внимательно ждать, что он сделает. - Жители Таморианы, Боги не забыли вас. Не вините их в своих несчастьях - это дело человеческих рук. Те, что погибли первыми - царь Мариан и его окружение, сами создали разрушительные молнии смерти. Боги устроили так, чтобы беда коснулась одной лишь Таморианы и ближайших к ней земель. Но вас, свой народ, они желают спасти, даже если вы в страхе и отчаянии усомнились в них! - голос у всадника был чистый и звучный, он легко преодолевал даже рев пожара. - Они, повелители Неба и Земли, послали меня, чтобы указать вам путь! Подняв к небу обе ладони, он проговорил совсем иным тоном: молящим, убеждающим, заклинающим, - как обращаются лишь к тем, кто несоизмеримо выше: - Великие творцы и покровители наши, всемогущие владыки! Откройте путь народу вашему, спасите от гибельных бедствий! Спасите ваших детей, человеческий род! Вечное Пресветлое Солнце, озари землю, обогрей несчастных, взывающих к защите! Я, твой Верховный Жрец, взываю к тебе! Словно черная пелена стремительно распахнулась - таким ярким был хлынувший с неба солнечный свет. Некоторые даже жмурили глаза, боясь ослепнуть, как от молний Грозы Земли. Но этот свет был живым и мягким, и, несмотря ни на что, измученные люди потянулись к нему, как цветы. Даже багровое пламя, казалось, слегка поугасло, встретив своего давнего и несокрушимого соперника. Зато картина страшных разрушений стала еще более удручающей под ясным небом. Куда бы ни упал глаз, ничто не уцелело на месте бывшей столицы. Но в золотых лучах солнца перед ними возвышался всадник на белом, как лебедь, коне. Солнечный свет играл на его золотом поясе, на перстнях, на широком золотом нагруднике, где выбиты были знаки солнечной колесницы. Солнце подарило свое золото его волосам, и видевшим его померещился отблеск золотого венца... - Владыка Медер! - почтительно приветствовал его народ. Жрец Солнца горделиво улыбнулся. - Да, это я пришел помочь вам! Ступайте за мной, след в след, пока есть время! Его белый конь направился прочь от зарева пожара, неспешной рысцой, чтобы люди могли следовать за ним. Там, где он проходил, дрожь земли ненадолго стихала, и беглецы могли двигаться безопасно. Умело пробираясь между завалами, священный конь находил дорогу там, где ее не было. Медер почти не правил им, так выглядело со стороны. Но они все время видели его фигуру в сияюще-белой мантии, и следовали за ним. Сам же Медер тем временем мысленно обратился к своему собрату - единственному, кроме него, Жрецу, что находился сейчас в столице. "Схульд, уходи! Здесь все кончено. Я вытащу их. Времени мало. Разрушение не остановить надолго, скоро начнется еще хуже!" Он увидел Схульда, сидевшего на каким-то чудом сохранившейся каменной стеле дорожного указателя. Тот ухмыльнулся, как мальчишка, сбежавший с уроков. "Погоди! Я помогу тебе сдерживать землю. А заодно погляжу на наших людей. Сегодня они меня удивляли столько раз, что я уже со счету сбился. Ведь правда, в опасные времена никто не знает, какой гранью повернется человек? Великие превращаются в ничтожества, а самые незаметные совершают великие поступки. Тут есть на что поглядеть! Ни за что не уйду, пока не увижу, кому предназначен какой жребий." "Ладно, гляди! Только не заиграйся!" - мысленно махнул рукой Медер. В ответ послышался тонкий скрипучий смех Жреца-Игрока - тоже мысленный, конечно. "А что за беда, если и заиграюсь? Даже интересно, кто в нынешних обстоятельствах займет мое место. Честно говоря, мне надоело, что наследников Жреца-Игрока образцово воспитывают в Храмах, чинно обучают с детства всем законам Великой Игры. А где разнообразие? Где непредсказуемость момента? Такой порядок Коатлу впору, а не мне!" Это было похоже на Схульда - продолжать валять дурака, когда у всех сердце разрывается от боли, и хочется выть волком. Медер украдкой отер глаза и усилием воли улыбнулся старому товарищу. Все-таки, от шуток Схульда стало чуть-чуть полегче. В следующее мгновение он, действуя одной лишь мыслью, развернул коня к следовавшим за ним людям. Они вышли на одну из городских площадей, где хватало места всем. Но земля предательски вздрагивала, напоминая, что времени мало. Жрец Солнца выдернул из гривы своего коня прядь волос и бросил ее в толпу. - Добрый народ наш! Земля Таморианы гибнет. Не только столица - рушатся сейчас все города и села, саму землю поглощают огонь и вода. Я могу перенести вас к морю, где вы сядете на корабль и отплывете в новые безопасные края. Там мы построим новую Тамориану, еще более великую и прекрасную! Но лишь те смогут спастись, кто верит мне всем сердцем и всей душой! Беглецы кинулись ловить конские волосы. Они верили Медеру, указавшему им путь к спасению. В это время земля, устав сдерживаться, вздыбилась, как норовистая лошадь, и выбросила целый град огня и раскаленных камней. Подземная бездна дохнула нестерпимым жаром, которому никто не мог противостоять. Схульд не успел исчезнуть, и огнедышащий вихрь затянул его, увлек в пропасть, где клокотало пламя. В толпе несколько человек - те, кто недавно богохульствовал больше всех, - испуганно отпрянули прочь, и за ними рванулось неистовое пламя. Ильгерим пустился бежать, однако вылетевший из бездны камень, шипя, пролетел и ударил его по голове... - Ко мне! - властно крикнул Медер. Люди сгрудились вокруг Жреца Солнца, стараясь дотянуться до него или хотя бы до его коня. В следующий миг их будто схватила невидимая рука и куда-то потащила. Пролетая, как будто, сквозь тесную трубу, беглецы успевали разглядеть все те же страшные картины всеобщего разрушения, на какие успели насмотреться в столице. Повсюду дрожала земля, рушились целые города, горели сады и леса, сожженные в пепел подземным огнем, гибло все живое, что не успело вовремя покинуть Тамориану. Одни части страны гибли в первые же мгновения, до других бедствие доходило через несколько часов обманчивого спокойствия. Но и там не суждено ничему уцелеть, теперь это понимали все. Таморианы больше не было... Солнцеликий Медер ласково взирал на спасенных им людей, что сгрудились среди высоких песчаных дюн на морском берегу. Они были не одни - всюду толпились множество людей. У причала стояли корабли, на них суетились моряки, готовые поднять якорь. Здесь еще было спокойно, только воздух уже раскалился, стал зловеще душным и тяжелым. В величественных чертах Жреца Солнца в эту минуту отражалась огромная, неизбывная печаль. - Тамориана гибнет, братья мои, но человечество живет, - проговорил он, справившись с собой. - Оплачем ее, как плачут по умершей матери, и пойдем дальше. Наша родина возродится вновь, много раз, в других землях, под другими именами! Имя не важно, важна лишь суть!