Октябрьское выгорание

      Перекладины лестницы-стремянки скрипели под ногами и руками, обмякше прогибались, так и норовя сломаться. Дерево сгнило, непроходящая влага покрыла его темными пятнами. Возвращаться на этот чердак было не лучшим решением, но когда тебя без спроса выдергивают из привычной серой реальности сюда, как безвольную куклу, остается только смириться.              Варвара уже шесть лет не видела этот чердак и жила той обычной жизнью, которая полагалась выпускнице бесперспективной районной школы после завала государственных экзаменов. Работа бариста в кофейнях, что нескончаемо открывались-закрывались возле Центрального Универсального Магазина, раз в неделю — поддерживать в сознании ледебурии покойной тети, играющие в леопардов своими пятнистыми листьями.              За утекшие годы Варя забыла, что это такое, когда рослый юноша с белоснежным бардаком на голове, зрачками разного калибра в желтом обрамлении и светлыми островками на загорелой коже появляется из ниоткуда, а тебе еще и приходится доказывать окружающим, что ты не сама с собой разговариваешь. Лука держал между бровью и веком с правой стороны монокль — скорее потому, что так разница в диаметре зрительной бездны делалась незаметнее, чем потому, что у него и правда зрение хромало. Черные и рано седеющие волосы давно изувечили перекисью, и странно, как они еще не посыпались от применяемых к ним процедур... Потому что никто никакой перекисью не обесцвечивал шевелюру, она менялась по одному лишь желанию носителя.              Магом Лука себя называть не любил, потому что он «всего-навсего вертел пространство, как хотел». Почему шесть лет назад он ворвался в жизнь Варвары — так и осталось неизвестным. Все ушло, все закопали и забыли еще тем октябрьским вечером. И зачем это вдруг возвращаться, тащить сюда? На старый добрый чердак — тот самый, что прятался в глубинке крыш среди десятков покосившихся от времени домов. На его месте уже ничего не было, но только не тогда, если тебя притаскивал Лука. Точнее сказать, перемещал, или, как он выражался, «бросал». Он часто забывал возвращать переместеныша обратно.              Крышу кто-то подлатал, и теперь ни один луч солнца не мог пробраться через щели в кровле. Древняя мебель тосковала без хозяев, на зеркале возле запертого шкафа покоился слой пыли. Лука взял ветхую тряпочку со стула и смахнул налипшие комки, тотчас закашлялся.              — Я хочу домой, — сказала Варя, вжавшись в угол когда-то покинутой комнаты.              — Самое время вспомнить все, что было в октябре! — воскликнул Лука и отряхнул пальто от грязи.              — Что тебе нужно?              — Ты давно в зеркало смотрелась, клуша?              Варя не обижалась, потому что знала, что Лука часто говорит какие-то слова, не имея понятия об их значении. Особенно ему нравились слова с буквой «ш». Такие обращения она уже привыкла игнорировать и засеменила к зеркалу. Лука испарился, возник у выключателя, — по щелчку под потолком затрещали лампочки на последнем издыхании, — и тем же неведомым образом очутился за спиной.              Слабый горчичный свет очертил измученное бестолково прожитыми месяцами лицо. Косой нос будто еще пуще съехал влево, ввалившиеся глаза потухли, контур губ растерся, и только ямочка на подбородке осталась прежней. Кроссовки скрывали сросшиеся второй и третий пальцы на ногах.              — В отражении ты видишь не себя, знаешь?              — Как можно видеть не себя?              В ответ Лука прошел через зеркало и подвинул за плечи уравраВ. Настоящая Варя пошатнулась и никого не нашла рядом.              — А теперь ты видишь?              На месте былой ыравраВ разрослась непроглядная мгла и простерла костлявые руки сквозь посеребренную грань между действительностью и зазеркальем. Веки зажмурились, и через мгновение все исчезло. Лука протянул карманное глядельце, из него сочилась все та же тьма.       Варенька рассыпалась на морионы.              — Сбежала, как обычно, — буднично произнес он, захлопнул крышку зеркала и спрятал в пальто.