Черная вода

      Заснеженная тайга стояла неприступным частоколом, вьюга гудела, лаская ветви разлапистых елей. Неслась по едва заметной колее телега, фырчали лошади, качая усталыми головами. Из-под копыт летела снежная крошка, звон колокольчиков едва перебивал рулады ветра и плач младенца.       Уставший купец поджимал губы и косился на укутанный в шкуры маленький пищащий сверток. Его жена разродилась день назад, прямо в девственно чистом поле, орошая красными каплями эту мертвенную белизну. Разродилась и умерла, уносясь голубкой к высокому небу. Ее тело лежало там же, на возу, рядом с их сыном, чей плач разрывал отцовское сердце.       До деревни ни много ни мало оставалось почти три дня пути, а маленький комочек жизни уже боролся за свое существование. Матери не было, а стало быть, некому было его покормить, некому было укачивать его на руках. И только буран шептал ему свои страшные сказки.       В голове у купца бродили странные, тяжелые мысли. Не доживет мальчик до деревни… Не доживет. Так и погибнет в страшном мучении от голода и холода, а он даже не способен облегчить его страдания. Не хватало ему духу оборвать такую хрупкую жизнь беспомощного существа, которое отняло у него любимую жену.       Внезапно, впереди мужчина увидел странную, чернеющую прогалину, которая смотрелась невероятно чуждо среди стерильной белизны. От прогалины поднимался дым, будто кто-то вынес на двор чугунок с кашей. Купец остановил двойку и медленно слез с козел, кутаясь в огромную медвежью шубу. И пусть от этого было мало прока, потому что ветер и снег умудрялись забиваться в самые мельчайшие щели, но в этом действии была какая-то успокаивающая обыденность.       Перед мужчиной открылся вид болота, чадящего паром, будто сами черти нагрели эти воды, искушая на грех отчаявшегося вдовца.       Резко отпрянув, он снова запрыгнул на телегу и готов был уже щелкнуть вожжами, но крик ребенка заставил его вздрогнуть. Надрывный плач бил по нервам, рвал сердце в клочья, холодил пуще стужи январской. Желчь подступила к глотке, но купец таки тронул лошадей, скрываясь в пурге.       Жилин выдохнул. Он стоял по колено в сугробе и просто смотрел на разворачивающуюся перед ним картину. Он будто ждал чего-то страшного, но его опасения не подтвердились… пока.       Средь пелены снега полковник увидел приближающуюся фигуру. Сердце милиционера взяло какой-то невообразимо бешенный ритм, когда ветер уже не смог заглушить детский крик. Мужчина рванул вперед, до незастывшего от горячего подземного источника, болота, пока не случилось непоправимое. В глубине души он осознавал, что это всего лишь морок, что либо он и правда, попал в воспоминания утопленника, либо просто сошел сума от одиночества. В обоих случаях, он вряд ли мог повлиять на происходящее, но глупое сердце невозможно было убедить в обратном.       Купец остановился у кромки, прижимая к груди копошащийся сверток. Мальчик притих, морща замерзший носик. Он смотрел на отца, еще не понимая, что произойдет через минуту. — Несмышленыш, — в голосе вдовца были слезы и тоска, — тебе не будет больно. Ты ничего не поймешь. Пусть так, чем медленно от голода…       Жилин закрыл лицо руками, чтобы не видеть, как маленькое, беспомощное существо с тихим всплеском уходит под воду. Сжав зубы, он по наитию, кинулся следом, ныряя в теплую болотную воду, стараясь дотянуться до младенца.       Но тот уже захлебнулся. «Я увидела твое сердце, сын мой: чистое, незапятнанное, нежное. Протяни ко мне свои ручки, пусть пальчики запутаются в моих волосах. Теперь ты не один. Твой отец не знает, что тебя можно было спасти, что даже размоченного в воде до кашицы мякиша хватило бы, чтобы ты дотерпел до деревни. Но я пошлю ему сны. Напомню о тебе, мой мальчик»       Жилин с удивлением смотрел на то, как полупрозрачная, бесподобно красивая женщина подхватывает трупик на руки и все затапливает тьма. ***       Полковник вздрогнул, открывая глаза. Вокруг него пестрел цветочным ковром луг, щебетали ранние голосистые птахи, и лето распахнуло всему миру свои объятия.       Юная мавка сидела на берегу озерца, увлеченно плетя венки. Один для себя, один для матери, один для друга-лисицы. На бледном лице цвела такая заразительная улыбка, что полковник и сам улыбнулся.       Бабка его часто рассказывала старые сказки и легенды. Она говорила, что мавками становятся младенцы или безвинные дети, которые утонули некрещенными или были убиты своими родителями. Что они выходят из воды прекрасными мертвячками и могут, как убить путника, так и показать ему дорогу. Они защищают лес и могут быть не очень любезны с браконьерами или лесорубами.       Эти байки с возрастом казались какими-то совсем глупыми, но вот, смотрите Сергей Олегович, сидит на берегу та самая мавка и чешет за ухом тявкающего лиса. Правда, это далеко не девушка, а юноша, ясноглазый и светлолицый. Но, что самое странное, в этом мальчишке смутно угадывались черты того самого утопленника, что засел в сердце у полковника.       Через все тело Жилина проходили эмоции подростка: радость, умиротворение и любопытство. У ребенка, воспитанного самой землей не было привычных людских забот и тревог. Даже понимание добра и зла у него было другим, нежели у живых.       Вдали зазвенел колокольчик и дух встрепенулся, принюхиваясь, словно зверек. Потом, он вскочил на ноги и кинулся к тракту. Не совсем понимая, что будет дальше, Жилин побежал следом.       Тройка неслась по дороге, пыля, словно табун лошадей. Кучер подгонял животных, боясь гнева хозяина. Боярин недовольно хмурил кустистые брови и поглядывал на дорогу. Внезапно его взгляд зацепился за юношу в пестром венке, что стоял на краю дороги.       Кучер гакнул и повозка остановилась.       Полковник склонил голову на бок, недоуменно поджав губы. Вдруг, глаза заложного покойника сверкнули ярким, оранжевым огоньком, и Жилина затопило «Это»:       Он видел, как от богатого землевладельца исходит душная, темная аура. Злоба, алчность, бесчестие и похоть смешивались в один тугой клубок. Он слышал крики замученных крестьян, умирающих с голоду детей и женщин, которым не давали выбора.       Образы того, что он желал сделать с тонкокостным, миловидным мальчишкой, одетого в одну только белоснежную льняную рубаху, вызывали невольные приступы тошноты.       Захотелось закрыть мавку собой, но, похоже, дух знал, что делает.       Он целовал увешенные перстнями руки, ластился, словно олененок, заглядывал в глаза и в то же время выскальзывал из ладоней как ключевая вода. Манил за собой, уводил в сторону топей.       Ямщик кричал что-то нечленораздельное, глядя на то, как господин уходит в поле вместе с незнакомым мальчишкой. Уж кто-кто, а крестьяне хорошо знали, что нечистая сила порой бывает чертовски привлекательной.       Жилин понимал, что этот боярин уже не вернется, а потому неспешно шагал по притихшему лугу. Облака бежали по лазурному небу, шелестела листва, а воздух был напоен медовой сладостью. Заглянув в кусты, что стеной огораживали болото, Сергей поперхнулся, но удержал желчь в желудке. Матерый мент с отвращением наблюдал, как милый и чертовски красивый утопленник обгладывает руку убиенного, отрываясь только для того, чтобы рассмотреть блестящие кольца.       На измазанном в крови лице сияла очень знакомая хищная улыбка. ***       Время летело. Годы перетекали в десятилетия, десятилетия — в века. Жилин чувствовал эту пульсацию, проходящую через душу мавки. Его «мать» была тем самым первородным детерминированным хаосом, что положил начало всему: планеты, звёзды, вселенные — всё это её творения. Она коснулась и Земли, даровав дрейфующему вокруг звезды куску камня благословение жизни. Конечно, третья от Солнца планета была крохотной частичкой в песках времени, одним незначительным стежком на её подоле, но Она любила зелёную планетку, хоть и не понимала существ, живущих на ней.       Но вот юный утопленник действительно приглянулся Матери. Пусть с каждым прожитым веком леса, поля и горы полнились отголосками прошлого, которых суеверные люди называли нечистью, он с каждым прожитым годом становился чем-то большим, чем просто русалка. Из миловидного юноши тот превратился в молодого человека с неуемным любопытством. Он как губка впитывал в себя то, что Мать могла ему дать. Он видел иные миры, командовал зверьём и погодой, с тихой грустью смотрел, как человечество топит себя в крови.       Часто молодой человек падал ничком в траву и пел Земле колыбельные, успокаивал её боль. Да, будучи существом иного толка, он не видел в смерти ничего плохого.       Страдания смертных касались его слабо, но он слишком остро воспринимал плети чистого зла, которые порой опутывали людей плотным коконом. Он видел священников, что были хуже уголовников. Он видел, как Бог и Дьявол, созданные людьми, меняют свою суть — зло и добро иной раз выворачивались наизнанку, но Дух терпел всё это, мурлыкал песни Небу и дарил душам самый ценный дар — покой и забвение.       Гнев для мавки был чужд, хотя по собственной прихоти и ошалелый от происходящего в мире, он утопил в своих болотах целый батальон немецких солдат вместе с техникой. В сорок третьем, по воле русалки самолёты рухнули в тайгу, разорвавшись вместе переносимыми на своих крыльях снарядами. Ему не было дело до политики, интриг, победителей и побежденных. Просто все эти машины, люди в темных шинелях и их помыслы — смердели злом.       И так было бы всегда, если бы не прихоть Судьбы.       Жилин присел на кочку, потирая уставшие глаза. Всё ещё безымянный утопленник сидел рядом, болтая ногами в холодной воде. Сергей хотел бы коснуться бледных, худых рук, но знал — его пальцы пройдут насквозь.       Сидящий рядом образ — бестелесная проекция прошлого. Чтобы найти настоящего хозяина этих видений, полковнику требовалось сделать одно — вспомнить его имя и понять, почему тот предпочел сызнова лечь на илистое дно.       А меж тем вереница бульдозеров с шнекороторным оборудованием и болотоходных тракторов, гудя и чадя выхлопными газами, пробирались вглубь тайги, оставляя за собой толстую колею. Какому-то идиоту подобное расположение населённого пункта показалось удачным, и строители, с матами отмахиваясь от мошкары, пытались сделать насыпь для будущего Города. Ещё никто не знал, что виной всему нефтяные скважины, так кстати обнаруженные в этом районе.       Город постепенно разрастался. Трубные трассы теплоснабжения и вагончики превращались в серые панельки и асфальтовые дороги. Люди обживали новую местность, полнясь коммунистическими идеями и свято веря в лучшее будущее.       Мавка все чаще видел на кромке своего лежбища грибников или охотников. Не привыкший к такому близкому соседству, утопленник с огромным интересом наблюдал за такими суетными человечками. Иногда он даровал небывалый урожай и трофеи, иногда часами мог водить несчастных по кроваво-красному от клюквы болоту.       Но более всего его привлекали дети. Они были необычными, яркими, непосредственными и любопытными — как и сам дух. Они рассвечивали воздух миллиардами разноцветных нитей, миллиардами вариантов развития их судеб.       Однажды, он, вот уже в который раз, забрался на небольшой пригорок, недалеко от городского пляжа. Расположившись под неверными лучами заходящего солнца, мавка наблюдала за шестиклассниками, которые, наперекор родительским запретам, плескались в холодной, чистой воде.       Кудрявый паренек помахал рукой, подзывая к себе мальчика, который уже не первый раз попадался утопленнику на глаза. У него были темные волосы, поутру аккуратно причесанные, но забавно топорщащиеся после долгого бега, светлая кожа, глубокие, серые, как стальные воды разбушевавшейся в половодье реки, глаза, прячущиеся за длинным частоколом ресниц, и невероятная, немного неловкая, но очень искренняя улыбка.       «Сережа» — так звал незнакомца тот самый кудрявый мальчик.       Дух вздохнул, и ветер запутался в мягких, темных прядях школьника. Впервые за сотни прожитых лет ему довелось испытать что-то похожее на тоску. Одиночество, что раньше не казалось ему проблемой, вдруг опостылело, да так, что волком вой. Еще какой-то десяток лет назад компания лис, оленей и медведей не была ему столь скучна.       Мавка думал о том, что будь у него друг такой, как тот темноволосый мальчик, он бы показал ему, как средь холодной космической тьмы летят хвостатые кометы, как переплетаются в чувственном танце пространство и время, как хаотичен субатомный мир.       Взявшись за руки, они бы слушали биение самой жизни.       Улыбнувшись своим мыслям, русалка без всплеска погрузилась в воду и голодной щукой стремительно двинулся в сторону мелководья. Жилин тяжело вздохнул и сдавил пальцами виски. Голова болела от странного ощущения, будто он смотрел с двух сторон одновременно: со стороны утопленника и себя самого, плещущегося в реке.       Полковник не помнил, но вполне догадывался, что сейчас случится. Сну о том, как он захлебывается в воде, суждено было повториться. Правда, в этих видениях его обычно тащили вверх. А меж тем, юный пионер вскрикнул, ощущая, как вокруг его лодыжек обвиваются холодные, цепкие пальцы.       Вдох, и легкие наполнились водой, вытесняя кислород. Все тело разорвало болью, жаром и паникой. Альвеолы, под действием диафрагмы, сокращались, пытаясь вытолкнуть инородную жидкость. Очень хотелось жить.       Хотелось дышать.       Разве ж мог он в тот момент понять, что русалка предлагала ему в дар бессмертие? Да и нужно ли оно ему, это время, проведенное вдали от того, что Сергей любил? От семьи, от друзей, от будущего, порой грустного, но интригующего?       Именно это увидел утопленник в его глазах.       Ужас. Неприятие. Отчаяние.       Русалка вздрогнула, вглядываясь в лицо мальчишке. Все, чего он хотел, это поделится с кем-то своими знаниями, разделить тягость бессмертия напополам, а в итоге, он просто принуждал невинную душу, пленял, как делали это озлобленные духи пустынь и гор.       Он хотел, чтобы Сережа улыбался ему, но вода уже стала чуть солоней от непрошеных слез.       Прокусив губу насквозь, мавка схватил школьника за руку и дернул к свету. В пару мощных гребков они оказались на поверхности мутного болота. Вытащив мальчика на берег, дух нервно прислушался, пытаясь поймать ритм сердца, но тишина на проклятой топи стояла просто оглушающая. Живых на этом месте не было.       Сын Вечности знал, что еще пара минут, и он собственноручно проведет душу этого ребенка, не принявшего его предложения, на другую сторону. Он просто не мог этого допустить.       Склонившись над бездыханным телом, покойник прижался к губам Сережи и вдохнул, вытягивая из легких черную, густую, как мазут, воду. Его пальцы будто проникали под решетку ребер, ритмично сдавливая сердце, заставляя гонять кровь.       Полковник побледнел, прижимая ладонь к губам. Он будто наяву чувствовал, как покалывает от искр энергии кожа в местах, где его касался утопленный века назад младенец. Вдалеке залаяли собаки, люди искали пропавшего неделю назад сына Олега и Елены Жилиных. Они найдут его, будто сама Судьба приведет их к тем топям, едва живого, замерзшего, но дышащего и откашливающего спертую, пахнущую илом воду. ***       После событий на болоте, погода резко изменилась. С конца июня небо заволокло тучами. Дождь, исключая редкие сухие деньки, то моросил, то срывался на яростные ливни.       Жилин мягко ступал по мху, оглядываясь по сторонам. Дух куда-то пропал, и полковник уже начал было беспокоиться, но ноги сами вынесли его к лисьей норе. Заглянув под заросший пригорок, он видел мавку, что лежал на куче прелых листьев, свернувшись в плотный клубок.       Неосознанно он потянулся к худому плечу, но пальцы снова загребли лишь холодный воздух. — Я хочу туда.       Милиционер вздрогнул, потому что он впервые услышал голос духа. До этого, тот только мурлыкал песни, похожие больше не шелест ив и шуршание волн. «Ты не понимаешь, чего просишь. Людская жизнь недолговечна. Всего миг, и тот мальчик вернется к земле» — Мига хватит. «Ты сгинешь вместе с ним» — Пускай. Он так цеплялся за свою жизнь, будто она что-то да значит. Хочу понять, что значит быть живым. «Ты не вернешься обратно. Даже если будет больно или плохо, тебе придется дожить свой смертный век. Подумай получше…»       Сергей Жилин тяжело вздохнул и откинулся на подстилку из листьев. Он был уверен, что упрямый утопленник уже все для себя решил. ***       Его выбросило на берег и тело, обретшего живую плоть духа, выгнуло дугой от адской, нестерпимой боли. Вся его суть менялась. Вечное спокойствие, плавное течение времени и отголоски чувств вдруг превратились в настоящий смерч, разрывая несчастного на куски.       Эмоции вгрызались в нервы стаей диких гиен, обнажая то, на что мавка никогда не обращал внимание:       Ярко желтый стыд шипел на корне языка за то, что он убийца, безразличный наблюдатель, который относится к «жалким смертным» будто насекомым. Много их, так что от смерти одного не убудет. Оливковое сожаление камнем легло на душу. Вот сколько на его руках невинно убиенных, которых рикошетом задевали его действия? А тот мальчик, с невероятными серыми глазами, тот хрупкий смертный, которого он по своей прихоти тянул в болото? Он бы убил его, если бы опомнился чуть позднее.       Терракотовый страх неизвестности, глухое синее одиночество, сизое отчаяние — вот что испытал новоявленный житель Города. Захотелось снова броситься в воду, упасть камнем на дно. Чтобы Мать укрыла его своими крылами и избавила от страданий.       Но где-то там, на кромке сознания, он поймал то самое чувство, которое станет ему маяком на всю оставшуюся жизнь. За грудной клеткой, ударяясь о ребра, пульсировала небесной лазурью ее Величество Надежда. Она просила не сдаваться, ползти подальше от воды, унять всплески силы ради гипотетического «потом будет лучше».       Слабое человеческое тело горело огнем, неспособное обуздать силу самой природы, которая, вопреки предположению утопленника, никуда не делась. Он все так же чувствовал космос, видел помыслы, и мог подстраивать по себя материю реальности. Ему стоило невероятных усилий запереть внутри Материнский Хаос.       Он лежал ничком в высокой траве, сжав в сведенных судорогой пальцах комья земли и рыча, как раненное животное.       Жилина трясло. Он чувствовал, что его голова вот-вот разорвется, потому что сейчас он острее всего видел с двух точек одновременно, впитывая потоки густых, не самых приятных эмоций. Обзор был со стороны агонизирующего духа и… со стороны поля. Со стороны мальчика с лукошком, что отбился от матери, бредя по следу красивых, красношляпых подосиновиков. Сережа прошел чуть дальше, в то место где под ногами почва ходила ходуном, и громко вскрикнул, наткнувшись на полностью обнаженного, заляпанного в тине и иле мальчишку.       С присущим всем подросткам бесстрашием, он опустился на колени, трогая пальцем мокрую шевелюру: — Ты кто? Тебе плохо? — ответом ему был лишь сдавленный стон. — Погоди, я маму позову. Она у меня врач. И мне кажется, что я тебя знаю…       Время тогда замерло, воздух сгустился, ожидая благословенного мига имянаречения. Имя — не просто набор звуков. Оно определяет характер и связывает с нарекающим неразрывными узами. — … ты Игорь, да? Сын Натальи Дмитриевны, что тут неподалеку на стройке работает?       Упругая волна энергии девятым валом пронеслась по окрестностям, меняя ткань пространства-времени. Безымянная русалка превращалась в Игоря Натальевича Катамаранова, ученика шестого класса «Б» и сына одной из основателей Города, приехавшей на тех самых, урчащих как чудовище, бульдозерах.       Менялась память жителей, встраивая в их будни такую персону, как длинноногий, нескладный мальчишка с диковатой улыбкой и глубоким, почти не человеческим взглядом. Эти воспоминания накатили волной, заставляя Сергея вскрикнуть и упасть на колени. Он схватился за голову, падая в густую траву.       Игорь… Игореша… Голубчик его бешенный…       И, как он мог забыть его?       А меж тем воспоминание растаяло как дым, сменяясь уже более знакомыми картинками.