Глава 4
30 ноября 2020 г., 09:00
Жилин опустился на лавку, глядя на то, как его самого, уже почти совсем взрослого, зажали в подворотне люди Итальянца.
Этот день был знаковым для него. И не только для него.
Пребывание в этом мираже с каждой секундой становилось все болезненнее. Все эти образы школы, задней парты, изрисованной невероятными рисунками разных духов, первая сигарета, выкуренная за школой, шаткий мостик, где они удили рыбу — это было самое ценное, что было у Сергея тогда и оставалось таким сейчас.
Однако не ностальгия разрывала сердце мужчины, а горечь от осознания того, насколько же слепым он был.
Раньше, как бы сильно не дружили они с Игорем, он по большей части относился к вечно неопрятному, нарывающемуся на неприятности парню с легкой жалостью и снисхождением. Мол вот он, Сергей Олегович Жилин, любимец учителей, пионер, имеющий лучшие характеристики, верный коммунизму и безмерно гордящийся своим красным галстуком, круглый отличник и человек строгих принципов, взял в свое шефство хулигана и двоечника Катамаранова.
Сейчас, с высоты лет, Жилин осознавал, что в этом было эгоистичное желание на фоне кого-то казаться лучше. Что, возможно, будь у него больше друзей, он бы на пушечный выстрел не подошел бы к подростку, что на физкультуре умудрился бросить мяч так, что сломал старшекласснику ребра. Просто, как ни прискорбно, никто больше не спешил дружить со слегка занудным и до зубного скрежета правильным подростком, когда тот же Катамаранов постоянно притягивал взгляды. Кто-то его боялся, кто-то сторонился, а многие пытались даже дружить. То же Водолаз, например, или первая красавица в класса, Зинаида.
И Жилин даже немного завидовал. Вот вам и пионер.
И хуже всего было то, что сейчас он видел, чувствовал, почти осязал все то, что и Игорь.
Он знал, что мальчик вечно грязный не потому, что он не хочет быть чистым, а потому, что он плохо понимал концепцию опрятности и гигиены. Что двоечник он лишь потому, что никогда и не учился особо грамоте, да и не видел смысла в глупых занятиях и оценках, поскольку в его голове притаились знания о миллиардах миров. Что Игорь не приглашал его к себе не потому что не хотел, а потому что и дома то у него не было.
Каждую ночь тоненькая фигурка скрывалась в лесу, бывшая мавка ложился на мелководье и слушал песни Матери. Только тогда его тело, вечно взведенное, как курок, расслаблялось, сила уходила в топь и мысли видения, заглушаемые только спиртом, украденным у трудовика, засыпали вместе с солнцем.
Хозяйка всего сущего вздыхала бризом над морской гладью, плакала муссонами и звала его обратно, хоть и знала, что это не возможно, потому что Игорь виртуозно освоил одно из сильнейших человеческих чувств — любовь.
Игорь любил мир, так, как умел только он: накрыв своей энергией город, разлаявшись до хрипа с самой Фортуной за возможность оградить от тлена то, что было ему дорого, он скрывал за вспышками гнева и хищными улыбками заботу. Игорь старался оберегать друзей и знакомых, пусть многие из них относились к нему не слишком приветливо. Но более всего ценил он Сережу Жилина.
И от этого становилось тошно.
Пока сам Жилин метался между низменными инстинктами и желанием быть хорошим человеком, Игорь просто любил, хоть и видел его насквозь. Видел ту черноту, что притаилась у будущего милиционера за сердцем.
Правда, в тот день этой черноты стало меньше.
Сережа никогда не отличался особо боевым характером. Он старался все конфликты решать словами, идти на компромисс, и не ввязываться в драки. Отец, тогда еще майор милиции, не слишком был рад такому положению дел. Он хотел видеть в сыне военного: сильного, ответственного и скупого на проявление чувств — каким был он сам. Порой, несмотря на то, что Игорь Катамаранов был приравнен по градации социального положения чуть ли не к босоногим цыганятам, Олег Жилин ставил школьного товарища Сергею в пример.
«Вот», — говорил он, — «сын Натальи Дмитриевны слов на ветер не бросает. Да и тумаки в драках получает. Сразу видно, что мужик растет. А ты чего? Опять с велика грохнулся?»
Конечно, мама Сергея подход в воспитании мужа не одобряла. Елена поджимала губы, качала головой и молчала весь вечер. Правда, авторитет мужа она не оспаривала хотя бы потому, что не за что больше, по ее мнению, было Олега корить: пил редко, по праздникам, деньги все в семью приносил, за звание ему всегда удавалось добыть домой дефицитные вещи — что еще женщине пожелать можно?
А то, что дома его сутками не бывает, что с сыном редко видится, что жизнь свою и домочадцев пытается втиснуть в узкие рамки военного распорядка — так это не беда. У многих мужчины гораздо хуже были.
Тот летний день не задался с самого начала, начиная с того, что у мамы сбежало молоко, заканчивая тем, что отца, с которым Сережа договорился починить пылящуюся в гараже Яву, срочно вызвали на работу. Эту красавицу отцу дали как премию за выслугу лет еще в далеких семидесятых, но когда он сломался, то мотоцикл просто закинули в гараж, поскольку у старшего Жилина все никак не находилось времени его починить.
А сейчас, все что Сергей хотел, это донести до дома булку хлеба, масло и пару бутылок молока, но и тут удача от него отвернулась. Молодчики Итальянца — естественно, Винсенте, а в юношестве просто Виталик, никаким иностранцем не был. Но прозвище прилипло намертво, потому что глава ОПГ Платиновых поясов сыпал «итальянскими» поговорками и обожал спагетти — загнали запыхавшегося Сергея в подворотню и, потрясая револьвером, вещали что-то о несговорчивости Жилина старшего и что его нужно как-то убедить. Сережа, не был идиотом, и сразу смекнул, что именно его будут использовать в качестве весомого аргумента.
Страх сковал его тело, а сердце билось о ребра загнанной птицей. Он успел только зажмуриться и пискнуть:
— Вы чего, голубчики. Так же нельзя…
Вот только удара не последовало. Зато от истеричных криков бандитов Жилин распахнул глаза и с ужасом и трепетом наблюдал открывшуюся картину: рычащий диким зверем фронтальный погрузчик, чуть ли не вспахивая асфальт и каким-то чудом втиснувшись между домами, поехал прямо на них, сметая в ковш людей Итальянца. За рулем строительной техники сидел Катамаранов, улыбаясь так, будто под гусеницами был не асфальт, а тела врагов.
В тот миг Жилин настолько был удивлен и ошарашен поступком друга, что даже не задался логичными в принципе вопросами:
Как Игорь завел этого монстра?
Как сумел разобраться в работе строительной техники?
Как вообще узнал, что ему, Сереже, нужна помощь?
— Серега! — он высунулся из кабины и смахнул с глаз длинную, засаленную челку. — Представляешь, я тут рулить научился! Это куче чем автоматы в клубе! Я тебе…
Выстрел был оглушительным.
Бандиты, барахтающиеся в поднятом на пять метров ковше, были крайне возбуждены, и самый молодой парень, высунувшись наружу, не задумываясь шмальнул по обидчику. Он не думал, что попадет. Но попал.
Игорь крякнул и безвольно повис в окне.
Жилин подошел к трактору, прикрыв глаза. Он не хотел видеть самого себя, который разревется, побежит искать взрослых, чтобы они помогли Игорю и примет два решения, которые определят его жизнь: он обязательно станет милиционером, чтобы защищать людей и Игорь, до конца его жизни будет для него лучшим другом. Плевать на окружающих, плевать на неопрятность и пристрастие к спирту. Он будет рядом и будет помогать Катамаранову по мере сил.
Перед глазами маячила тонкая, бледная рука подростка, а по синему металлу стекала темная, густая кровь. В больнице скажут, что мальчик чудом выжил. Что пуля, которую извлекли из его груди, пару миллиметров не дошла до сердца. Но сейчас Жилин понимал, что сам Катамаранов был чудом. От лохматой макушки до кончиков пальцев.
Сергей протянул руку, представляя, будто это не фантом, а человек, которого можно погладить по голове. Будто он может взять в ладони худое, скуластое лицо и прошептать о том что…
***
Воспоминания возвращались постепенно: звонкий смех забравшегося на самый высокий столб в округе Игоря, плеск реки на рыбалке, солнечные летние дни и снежные вечера. Катамаранов всегда был рядом, маячил незримой тенью на горизонте от которой частенько попахивало спиртом или бражкой. К слову, только сейчас Жилин понял, что бедный утопленник, которого окунули омут в людских переживаний, просто находил спасение в дурно пахнущей жидкости. Алкоголь усмирял чувства, притуплял боль, заглушал шепот Вечности и освобождал нечто важное, сокровенное. Полковника обуревало нестерпимое желание самому приложиться к бутылке, потому что сейчас, будучи обычным наблюдателем, неспособным исправить или повлиять на ход событий, он слишком явно видел, то что многие предпочитали прятать за семью печатями: Катамаранов любил его. Как человека, как друга и как любовника. Сильно, безудержно, без остатка, как может любить только существо, для которого чужды любые рамки и нормы приличия. Это проявлялось во взглядах, что порой пробирали до мурашек, в движениях, потому что только с Сергеем из Игоря будто уходила вся его дерганность, оставляя плавную поступь лесной мавки, в улыбке, что пугала окружающих, но для Жилина она всегда была пронизана безумной нежностью. Они шли по жизни так близко и так бесконечно далеко, потому что свою свободу и свои чувства, что пытались расцвести в мятущейся душе, Жилин с остервенением втаптывал в грязь, выдирал с корнем, лишь бы не думать о том, что парень, сидящий у костра, казался ему краше Натки или Зинки. Блики плясали на чёрных волосах, касались щек с едва заметными веснушками и, миновав пару родинок, прятались в уголках губ. В те годы Игорь был подобен звезде: яркой, нестерпимо горячей и нестабильной. Ах, если бы Сергей только мог представить, что однажды он собственноручно превратит это небесное светило в чёрную дыру. В день отъезда младшего Жилина в Москву в городе бушевала настоящая гроза. Небо казалось тяжелым и свинцово серым. Оно разрывалась от ярких молний и грома, что грохотал набатом. Мать перепроверяла его сумки, а отец тихо давал последние указания. И только Игоря на перроне не было. Правда, предположение о том, что Катамаранов забыл о нём было в корне неверно. Семнадцатилетний Игорь несся сломя голову через болото и город, сжимая в ладони настоящее чудо. В душе русалки бушевала ядерная смесь самых разных эмоций от дикого страха до глухого отчаяния. Он крайне болезненно переживал отъезд друга и готов был сделать что угодно, лишь бы тот остался. Увы, но решение Олега Николаевича была непоколебимо и, да и рушить магией мечту друга о том, чтобы стать милиционером и помогать людям Игорь не мог. Не по-человечески это. — Серёга, — Катамаранов залетел на перрон, чуть ли не расталкивая мокрых пассажиров и провожающих. — Это тебе. На память о доме. Жилин младший недоуменно смотрел на красивый розовый цветок, чуть сияющий в дождливом полумраке. — Бери, — Игорь нервно топтался на месте, явно не зная, куда себя деть. — Всю ночь его искал. — Спасибо, голубчик, — Серёжа осторожно забрал цветок и повертел его в пальцах. — Я буду писать письма, веришь? И обязательно вернусь. Игорь верил. Игорь надеялся. И был в полном отчаянии, которое и толкнуло его вперед, заставляя вцепится в плечи друга. Поцелуй вышел спонтанным, неловким и по-детски наивным. Ни Сережа, ни Игорь до этого не практиковались в обмене физиологическими жидкостям, поскольку Жилин был занят учебой и Катамарановым, а тому никто кроме занудного друга не был нужен. Полковник прижал пальцы к губам, чувствуя, как те горят от этого осторожного скольжения кожа к коже. Он опустил голову, интуитивно понимая, что будет дальше. Окружающие смотрели на целующихся молодых людей с отвращением, мама побледнела, будто готова была упасть в обморок, а папа как-то весь побагровел. В груди младшего Жилина боролись, словно голодные волки, два чувства: влечение и страх. Как говорят американцы, побеждает тот волк, которого ты кормишь. — Ты это чего! — будущий милиционер грубо оттолкнул от себя друга, вытирая рукавом губы. — Нельзя так делать, Игореша! Ты же не товарищ Брежнев. За такое и посадить на пятнашечку могут. Так что давай мне тут этого не надо! А то дружить не буду. Каких-то пары фраз хватает, чтобы Игорь шарахнулся от Жилина, впитывая в себя непонимание, неприятие, нелюбовь. Звезда, схлопывающаяся под собственной тяжестью, увлекает за собой пространственно-временной континуум вокруг нее. Гравитационное поле становится настолько сильным, что даже свет больше не может из него вырваться. Страх того, что его Серега больше не примет его, заставил глаза духа светиться тусклым, оранжевым светом, словно тлеющие угли под порывами ветра. Страх сворачивается змеей, душит. Не отпускает. Он урод. Не живой и не мертвый. Он странный, а Сережа не любит странности. Он лишний в этом мире. Пусть он забудет. Это первый раз, когда сила забвения, которая предназначалась обычно для уходящих за грань душ, вырывается на волю, ласкает всех, кто стоял на том перроне, нежит и самого Жилина, стоящего за плечом у себя самого. Он не забудет Катамаранова полностью, просто вместе с воспоминанием о поцелуе тот сотрет еще пару моментов и притупит чувства. Он не забудет, но не будет писать ему чаще, чем раз в год. Он не забудет, но сойдя с поезда в форме старшего лейтенанта он не узнает в сидящем на парапете грязном рабочем своего Игоря.***
«Из глаз долой — из сердца вон» Недаром эту поговорку так часто повторяла мать, уходя от проблем путем их категорического избегания. Так и он, Сергей Олегович Жилин, скрывшись за горизонт в прокуренном и пропахшем копченой рыбой и пивом купе, выкинул из сердца мысли о том, как сложится судьба Ктамаранова. И правильно, в общем-то, сделал, потому что сейчас, склонившись над фантомом, раскинувшемся в пьяном бреду в глубоком сугробе, он готов был волком взвыть. Хотелось схватить молодого, девятнадцатилетнего строителя за майку, дернуть на себя, укрывая кителем от ветра и снега, но он не мог. Сегодня днем он снова уехал из Города, похоронив в стылой земле своих родителей. Евгения и Олег Жилины погибли от того, что дальнобойщик не справился с управлением на трассе и протаранил волгу, смяв ее как консервную банку. Родители погибли сразу, и Сергей чуть ли не до истерики хохотал, что причиной этому стали не секретные разработки НИИ, ни Итальянец с бандой, а простая, банальная, как овсянка на завтрак случайность. Водитель грузовика выжил и чуть ли не на коленях просил прощения, но разве это было важно? Он больше не услышит смех матери, и бородатых анекдотов отца, он не сядет за Новогодний стол в кругу семьи. Он даже не успел с ними поговорить последний раз, пропустив сеанс связи в военном училище. В тот день, когда он истуканом стоял над свежевырытыми могилами, к нему, пошатываясь, подошел Игорь и почти робко коснулся плеча: — Ты это, не переживай. Они спокойно ушли. Реку пересекли и все, за гранью оказались… «Я сам их уводил» — Я не… — в душе у Сергея тогда разливалась черная тоска и апатия, — не переживаю. Просто, я устал бояться и переживать. Устал от всего. Надеюсь, что уж за тебя мне не нужно будет бояться и все у тебя сложится хорошо: жена, дети, дом. Семьями дружить будем, да… Жилин тогда не понимал, что нес. Он просто говорил, чтобы хоть как-то заполнить пустоту в душе, а вот друг, ждавший его верным псом все это время, принял слова как установку к действию. Игорь тогда вымученно улыбнулся и растворился в пурге, ровно такой же, в которой исчезла бричка с уезжающим вдаль вдовцом и детоубийцей. Скипидар на последующие почти шесть лет станет незыблемой панацеей. Он будет помогать выжить в том мире, в котором искренности и честности не осталось места, где важен был лишь социальный статус и то самое сугубо лживое состояние, которое именуют нормальностью. И любви в этом мире не было места. Вообще, Жилин никогда и не задумывался о том, что «нормальность» имеет текстуру, запахи и звуки. Оказалось, что имеет. Она пахла пирогами с капустой и нежным шлейфом духов «Незнакомка», она таилась в толстеньком котенке, спавшем на кресле и рябящей картинке телевизора. Дымка давно уже растворилась, впустив полковника новое воспоминание, только Жилин уже минут десять метался, не зная, куда себя деть. В итоге, устав от раздрая в сердце, он присел на кресло, рядом с сопящим Барсиком. Никогда милицейский не думал, что самым страшным воспоминанием Игоря для него будет та самая, пресловутая «нормальность», эхом разносящая под потолком звуки стонов и вскриков. Смотреть на то, как извивается в опытных руках белокурая красавица Зина, цепляясь тонкими пальцами за плечи Катамаранова, было выше его сил. На проигрывателе трещала пластинка голосом Бутусова вещая об одиночестве. Я пытался уйти от любви Я брал острую бритву и правил себя Я укрылся в подвале, я резал Кожаные ремни, стянувшие слабую грудь. И какая ирония, души Сергея и Игоря вторили этой мелодии. Жилин знал, чувствовал, что в том, что сейчас происходит на диване, в том, что происходило в этой квартире последние годы, не было любви. Нет, Игорь любил Зинку, но больше как друга, как собеседника, но не так, как всю свою человеческую жизнь любил Серегу. И пусть Инженер, к которому Игорь пришел со своей болью, заикаясь и краснея, вещал, что такие отношения странные и неправильны, что любить нужно исключительно Особ, это не помогло справиться с той жестокой, всепоглощающей привязанностью, которая стягивала двух парней незримыми, но неразрывными нитями. Твоё имя давно стало другим Глаза навсегда потеряли свой цвет Пьяный врач мне сказал тебя больше нет Пожарный выдал мне справку Что дом твой сгорел Игорь был красив: мышцы на руках напрягались, бугрились под тонкой, белой кожей, грудь тяжело вздымалась, а челка падала на сверкающие в темноте, янтарные глаза. Сергей хотел коснуться разгоряченной кожи, смахнуть пот со лба, обхватить ладонями родное лицо и запечатлеть его навечно в сердце. Но он сам упустил свой шанс, и теперь больше походил на вора, украдкой подглядывающего на то, что не предназначалось его глазу. В комнате с белым потолком С правом на надежду В комнате с видом на огни С верою в любовь Зина захлебывалась в стонах, стараясь не задумываться о том, почему ее вечно пьяный, почти нелюдимый возлюбленный оказался таким опытным любовником, точно знающим, что нужно делать, чтобы извлечь из девичьего тела музыку чистого экстаза. Но все это отошло на второй план, потому что ее накрыл небывалой силы оргазм, и она без сил упала на накрахмаленные простыни. Девушка заснула очень быстро, а Игорь скатился к дивана, привычным движением натягивая штаны и телогрейку. — Пйдем, милый мой! На мгновение Жилину показалось, то Катамаранов его видит, но тот наклонился, проходя сквозь незваного гостя, и поднял на руки сонного котика. Вместе они вышли из обшарпанного подъезда на крыльцо, вглядываясь в высокое небо, характерное для ранней весны. Мать раскинула над своим ребенком и его другом свой саван, расшитый созвездиями, чтобы глупые люди хоть на секунду остановились и прислушались к тому, что говорит им сама Судьба. Я ломал стекло как шоколад в руке Я резал эти пальцы за то, что они Не могут прикоснуться к тебе Я смотрел в эти лица и не мог им простить Того, что у них нет тебя И они могут жить. Но я хочу быть с тобой Я хочу быть с тобой Я так хочу быть с тобой Я хочу быть с тобой И я буду с тобой Игорь тоскливо улыбнулся, прикладываясь к бутылке и, послав Матери воздушный поцелуй, ушел спать в подвал. Как всегда. В комнате с белым потолком С правом на надежду В комнате с видом на огни С верою в любовь
