Молочные реки

Джэхён устал от разборок, что происходили в последнее время. Они казались слишком натянутыми, слишком искусственными и не стоящими того, чтобы ругаться, однако Донёну легко удавалось вывести из равновесия как себя, так и друга. Ощущалось, словно ни один день не обходился без споров, касающихся свободы, ментального здоровья и понимания между ними. Они случайно распустили ту нить, что держала их друг с другом, разорвали канат и оставили его волокна гнить на земле, не оставив их себе или не подарив другим. Чужое напряжение передавалось через воздух, Джэхён не мог сосредоточиться на новом тексте: из головы постоянно вылетали нужные слова, а на их месте оказывались только мысли о том, как поживал Донён. Его откровенное нытьё одновременно бесило и вызывало жалость. Оно мешало качественно работать, но накричать, ударить или выгнать не хватало смелости и совести. Нельзя вышвырнуть за дверь друга детства не потому, что он не выживет в таком огромном и дорогом городе, как Сеул, а потому, что они раньше пообещали друг другу всегда приходить на помощь, какой бы тяжёлой не была ситуация. Она сейчас вполне такая, но Донён не подпускал ближе тела. Та крепость, давным-давно разрушенная Джэхёном, отстроилась заново, но на ужасном основании. Её шатало и заносило от любого неправильно брошенного слова, и самое страшное, что она могла рухнуть внутрь, закидывая Донёна по горло мусором, лишая его возможности выбраться или защититься. Конфликты тянули их отношения вниз, что болью отзывалось в голове, полной радужных фантазий, которым, к сожалению, давали всё меньше шансов реализоваться. Джэхён не знал, с какой стороны надо подступить, чтобы нечаянно не спугнуть надежду на прежнее единение. Ему казалось, что Донён уже всё для себя решил, и в скором времени самым ранним утром он не услышит «Ухожу». Потому что сказать это будет больше некому. Джэхёна бесило, что они ведут себя как чужие друг другу люди, когда за их спинами пряталась длинная и насыщенная история длиной в школу и университет. Его бесило, что, оказывается, он никогда не знал настоящего Донёна и его мысли, а просто общался с оболочкой, скрывавшей истинные чувства. Джэхён сожалел, что узнал о депрессии только сейчас, зато понял, почему у старшего постоянно дурное настроение, проблемы на работе и слишком радикальные решения проблем. Потому что отчаяние подкидывало разуму только подобные идеи. Однако выслушивать чужое нытьё раздражало неимоверно. – Сегодня никуда не ходил? – Донён буквально вломился в квартиру, чего обычно не делал. Он всегда старался быть тише воды ниже травы и пройти мимо Джэхёна без разговоров, но сегодня ему хватало смелости дерзить с порога. – Ты такой непостоянный, хён, – оторвался от экрана ноутбука Джэхён, – то боишься обменяться со мной парой слов, то так нахально начинаешь разговор. Не ходил никуда, что с того? – Тебе до сих пор не стыдно, что ты ворвался в мою комнату и рылся на столе? Прошло три дня, но я не слышал извинения. – А мне должно? Я рад, что так сделал, теперь я хотя бы знаю о твоём состоянии. Джэхён понимал, что разозлит таким ответом, но всё равно пошёл ва-банк. Он знал: Донён не оставит сказанное проигнорированным. – Что ты вообще понимаешь об этом? Тебе всё время, что мы пробыли вместе, было плевать на моё здоровье, на мои переживания по поводу и без, на мои страхи. Я долгое время не мог разобраться, что меня беспокоит, потому что ты обесценивал то, чем я делился, и теперь ты хочешь первым узнавать о моих болячках? Что-то защемило в сердце? Переходный возраст наконец-то закончился, и ты стал взрослым и начал замечать окружающих? – Я создал для тебя идеальный мир, где тебя никто не обижал, никто не обзывал, хотя желание появлялось у многих. Я ограничивал твой круг общения, чтобы ты не нарвался на плохую компанию. Может, я не ощущал, что давил на тебя, однако благодаря этому мы спокойно отучились. Благодаря моему твёрдому характеру. Ты знаешь, какие слухи о нас ходили в старшей школе? Но никто не осмелился их распускать дальше. Я оторвал тебя от остальных и не переживал ни о чём, потому что ты не нуждался в других, всегда ходил за мной и слушался. Твоё поведение говорило, что я делал всё правильно. – Какой ты молодец! Защищал меня, не позволил узнать о слухах, замечал моё поведение и пытался как-то интерпретировать! Умница! Это я напридумывал себе проблемы из воздуха и зазря посещал врача, покупал лекарства, чтобы вылечиться. Нет у меня никакой болезни, есть только эгоизм, ведь я чисто из вредности не рассказывал Чон Джэхёну о том, что мне диагностировали депрессию! Совать нос в чужое нижнее бельё ведь так правильно! – Прекрати ныть, – Джэхён не хотел очередной вечер провести за прослушиванием Донёна вместо музыки. – Ну вот, я ещё и ною, один ты стоишь в белом пальто! Тихий и незаметный Донён нравился Джэхёну определённо больше. Больше не сумев вытерпеть бесконечный поток бессвязных, по его мнению, слов, он отвлёкся от ноутбука и подошёл к холодильнику. Гостиная была совмещена с кухней, поэтому он не терял старшего из виду, пока доставал бутылку молока и чистую кружку. Как и тот его, к сожалению. – Очень красиво с твоей стороны меня игнорировать, хотя ты сам залез туда, куда я тебя не хотел пускать. Если тебя серьёзно интересует моё здоровье, то сделай хоть что-нибудь, прояви искренний интерес и помоги даже с мелочами. Ты не видишь дальше своего ноутбука. Ты окинул меня брезгливым взглядом, когда я признался, что взял деньги за секс с коллегой, но при этом ничего не покупаешь. Ты никогда не ходишь в магазин; все продукты, что находятся в этом доме прямо сейчас, купил я на свои деньги. На остатки своей зарплаты после того, как оплачены коммунальные услуги и аренда квартиры, но я даже почти не ем последнее время. Каждое яблоко, каждое зёрнышко риса, что ты ешь, куплено мной. Даже молоко, что ты сейчас пьёшь, купил я! Я! Так какого чёрта тебе хватает наглости его пить, когда ты палец об палец не ударил, чтобы оно здесь было? Не пей его! Это моё молоко! Джэхён видел перед собой Донёна, что был готов зареветь от обиды и отчаяния. Наверно, в обычной ситуации он бы задумался над словами, что ему сказали, но тон старшего, его резкие выражения и иногда пролетающие визги собирались в один ком раздражения и злости. Он бы никогда не ударил Донёна, потому что в его жизни он представлялся главным героем, любимым персонажем, но реальность показывала, что по отношению к нему больше ощущали агрессию и зависть к лучшей жизни. Но Джэхёна прорвало. Секунда, и по пальто Донёна, которое он до сих пор не снял, текла холодная белая жидкость, а над головой висел перевёрнутый стакан. Молоко покрывало часть его лица, попав на нос и губы и спускаясь по шее ниже, к ключицам. Ещё секунда, и Донён понял, что Джэхён вылил на него всё, что не допил. На этом, однако, он не остановился, а взял бутылку, которую не убрал в холодильник, и сказал: – Твоё молоко? Так пей же его, подавись! Джэхён наклонил бутылку, и её содержимое сильной, толстой струёй окатило Донёна. Молоко бежало по прядям волос, попадало за шиворот, впитывалось в ткань, из-за чего та неприятно липла. Донён не видел, что дальше делал Джэхён: глаза покрыла белая пелена. Язык невольно слизывал молоко с губ. Оно было холодное и слегка сладкое. Донён не знал, как выглядел сейчас со стороны, но предполагал, что картина была довольно двусмысленна. Молоко отдалённо вызывало пошлые ассоциации, тем более на лице, поэтому в груди теплилась надежда, что Джэхён ничего себе не навыдумывал. Было очень стыдно и неловко, но больше обидно, потому что в очередной раз его попытку объясниться и показать действительность так грубо и жестоко прервали. Донён не заметил, как начал дрожать. То ли от холода, то ли от подступающего необоснованного страха. Всё, на что он обратил внимание – уходящий в свою комнату Джэхён. Ночь встретила его полной тишиной, такой долгожданной обычно, но ужасно пугающей сейчас. А Джэхёну нужен был только раз сорваться, чтобы вкусить удовольствие от власти над другим человеком. Вид Донёна, мокрого и жалкого, не только ярко показал истинное господство, но и зажёг что-то в груди. Огонь безнаказанности. Джэхён пришёл к выводу, что ему ничего за поступок не будет: ответить просто некому! Поза, взгляд, бессилие достаточно провоцировали, чтобы снова повторить ситуацию, опять довести Донёна до точки кипения, а потом резко охладить и указать на законное место в этой крошечной иерархии из двух человек. Джэхёна так бесило, что его игнорировали, что теперь он не упустит ни одной возможности привлечь к себе внимание. Увы, даже такими жестокими способами. Он либо не замечал, либо специально игнорировал мелкую дрожь старшего, когда повышал в разговоре голос или бил стену кулаком. Полностью закрывал глаза на слезы и жалостливые всхлипы, прерывал их музыкой, звучащей из наушников – делал всё, лишь бы не поддаться слабости. Ощущение власти пьянило Джэхёна настолько, что он начал забывать, какие у него были изначально планы на Донёна. Приласкаться к нему, проводить больше времени вместе, быть лидером в крепких и долгих отношениях? Давать ему деньги за доступ к телу? Нет. Устроить в доме тиранию? Тоже нет. Джэхёну просто понравилось насиловать Донёна без причины, потому что его веселила реакция. Реакция существа, не способного защитить себя. Поведение жертвы, перед которым трудно было устоять. Для Донёна начался настоящий ад. Его запугивали так, что он на полном серьёзе следил за временем и опозданиями, что казалось нереальностью. Невозможно всегда было приходить ровно в одно и то же время, но страх перед злым Джэхёном был сильнее невыполнимого задания. Никто не знал, в каком он сейчас настроении и что его могло спровоцировать. Однако гадать нет смысла, потому что каждый день после работы оказывался настолько предсказуемым, что хотелось плакать и смеяться одновременно. Не особо важно, пришёл вовремя или опоздал, потому что на кассе в магазине задержали – Джэхён не упускал возможности покричать и запугать всеми возможными способами. «Почему ты препираешься со мной?», «Следи за своими глазами», «Неужели до сих пор не понятно, что мне не хватит столько еды до следующей недели?» – фразы, которые Донён слышал почти каждый день, иногда несколько за раз. Джэхён не сдерживал крики, выпускал на волю внутреннего зверя, любящего наслаждаться чужим плачем и криком. От постоянного контроля у Кима болела голова, а апатичное поведение резко сменилось крушащей паникой. Раньше беспокойство пряталось только внутри, в душе, но теперь приходилось справляться с ним на людях и перед Джэхёном, потому что оно рвалось наружу и каким-то чудом ещё не поглотило разум полностью. Донёна запугали всеми возможными способами, равнодушно продавили, зная о депрессии, и воспользовались уязвимостью. Если бы всё заканчивалось на криках и оскорблениях… Джэхён, похоже, решил не ограничивать себя ни в чём. Он цеплялся к каждой мелочи, что лежала неровно, чем выводил Донёна из себя. Тот, естественно, не мог сказать и слова поперёк – только смотрел своими уставшими, бездушными глазами, надеясь разжалобить хоть чем-нибудь, но постоянно натыкался на гвоздь. Джэхёна раздражала слабость, которая била из Донёна ключом, его внешний вид вызывал только тошноту и омерзение, но желание обладать было сильнее. Даже если придётся руководить такой мягкотелой, сломанной игрушкой. Он впервые ударил своего хёна, которого в детстве сравнивал со стеклом. В очередной раз завёлся, но не решил ограничиваться словами. Схватил Донёна за ворот того самого пальто, что назвал когда-то ужасным, и впечатал в стену со всей силы. Тот же сначала бросил непонимающий взгляд, открыл от удивления рот и с опаской наблюдал за чужими шагами, а после, прогнав в голове мысли, выставил локти вперёд. Он знал, что Джэхён готов зайти далеко, но терпеть уже не было сил. Хотелось остаться одному в квартире и во всём мире, однако для Донёна это слишком щедро. Его не собирались опускать, зависимость младшего граничила с садизмом, дружеская любовь – со страстью. «Совсем утратил совесть?» – единственное, что Донён был в силах сказать, однако на Джэхёна не действовали больше слова: он руководился внутренним голосом, который упивался чужой болью. Схватился за одежду и повалил на пол, заставляя собирать школьными брюками свежую пыль. Джэхён сдёрнул пальто, чтобы не пачкать его, замахнулся ногой и пнул Донёна по рукам. Несильно, но достаточно, чтобы боль доходила до самой спины. От рук на ноги, от ног до хлопков на спине, а оттуда до пощёчин. Тянул за волосы и, наслаждаясь выражением лица перед ним, хищно улыбался, не стеснялся показывать искренние эмоции и желания. Желания подавить, наступить, обучить своим способом. Джэхён не стеснялся бить по лицу, хотя понимал, что на нём легче всего заметить признаки насилия. Он видел, как Донён перед выходом из дома замазывал синяки тональным кремом, потому что не хотел лишних вопросов от коллег. Даже Джонкук не узнает, что произошло в их квартире, но ему знать и необязательно. Больше всего Джэхён боялся, что слабость возьмёт над Донёном верх и в конце сведёт его таким темпом в могилу. Смотреть на него здоровому человеку невозможно: он выглядел, как побитая и брошенная собака. Поэтому пинки сменились кулаками – всё-таки удары от них слабее. Джэхён смотрел прямо в лицо, когда Донён скользил по полу и пытался то ли встать, то ли защититься, то ли одновременно оба дела, и проводил взглядом каждую слезинку, каждую морщинку, что показывалась на лице от искреннего ужаса. Хватался за кисти и выворачивал руки, прижимая Донёна лбом в паркет. Улыбался и громко хохотал, шепча старшему на ухо множество возбуждающих для него, но мерзких для другого слов. Прижимал к стене, сжимал горло и слушал россыпь изощрённых ругательств, неожиданных для педагога. А потом с равнодушным взглядом бил по щекам и наблюдал за реакцией напротив. И не видел в глазах ничего, кроме осуждения, злости и усталости. Джэхён совсем забыл диагноз Донёна. Если бы кто-то узнал, что он бьёт человека, страдающего депрессией, то потерял бы всех друзей, а издательство отказало в сотрудничестве. Но об этом никто не знал: Донён боялся поделиться своей жизнью с другими, чем только развязывал руки Джэхёну. Донён забыл, когда в последний раз у него не болела голова. Она мешала спать по ночам, из-за чего ученики недоумевающе наблюдали за учителем, что клевал носом на уроках и путал определения местами. Некоторые даже поинтересовались, случилось ли что-то, но Донён лишь вежливо уклонялся от ответа и благодарил за внимание. Наряду с болью, его сопровождало подавленное настроение, которое в последние дни только сильнее ощущалось. Если раньше он обычно отвлекал внимание работой, то сейчас, когда Джэхён сконцентрировал все свои эмоции в ударах и пинках, Донён чувствовал себя загнанным в угол. Внутреннее «Я» наконец-то сливалось с внешним обликом и оголяло проблемы окружающим. Заметили это не только ученики, но и коллеги, что тревожно пытались выпытать информацию, однако получили даже меньше, чем дети. Донён почти не ел, лишь иногда позволял себе съесть маленькую баночку йогурта и дынную булочку, которую покупал в магазине по дороге в школу. Он не особо нуждался в обеде на работе, а всего лишь создавал иллюзию здоровой жизни перед остальными, чтобы его не донимали вопросами. Учителя не осмеливались у него ничего спросить, но истощённый организм видели издалека. Джэхён до сих пор не выходил на улицу за едой, поэтому ночные опоздания регулярно продолжались. Донён высказывал своё недовольство, но делал это настолько пассивно, что, казалось, его даже не слушали, потому что приняли голос за шум детей с улицы или разговоры из соседней квартиры. Холодильник опустошался мгновенно, а кошелёк худел быстрее его хозяина, что подталкивало на более радикальные варианты решения проблемы. Иногда в мыслях проскакивал Джонкук, но Донён мигом его прогонял: к такому он больше не вернётся. Концентрация внимания подводила не только в быту, но и на рабочем месте. Директор в очередной раз пришёл с требованием сдать до конца недели поурочные планы, которые Донён не сдавал с прошлого месяца и больше не начинал их вообще. Постоянная прокрастинация, шепчущая на ухо, что к этому можно вернуться потом, сделала своё дело. Накануне нужно сдать кучу бумаг, которые нельзя бесплатно потребовать у школы, а дома ждал радостный Джэхён, сидя за ноутбуком и почёсывая от волнения костяшки на руках. Невыполненные обязанности раздувались до размеров воздушного шара, спустить которые уже было не под силу. Донёну оставалось слушать выговоры сверху и послушно кивать, обещая со всем управиться, хотя в уме он понятия не имел, как разбираться с таким количеством работы. На его жалкие попытки попросить отсрочку разговор резко обрывали и уходили не попрощавшись. Но никто ничего не получил. Директорский стол пустой, как и глаза Донёна, в которых не осталось живости и мотивации что-либо продолжать. Джэхён высасывал из него силы и желания, рождая в груди неосознанный страх. Знал ли Донён о том, что он побаивается младшего? Догадывался, но только тогда, когда начальник спрашивал о личных проблемах, тогда, когда коллеги предлагали помощь. Но окончательно он не понял даже когда ему предложили написать увольнительную. Единственный спасательный круг, который с трудом держал на плаву, напоролся на остриё реальности. От денег осталось несколько сотен тысяч, а до оплаты квартиры – полмесяца. Стресс накладывался слоями, оставляя Донёна один на один с Джэхёном и будущими долгами. Ещё один момент, и отчаяние будет готово полностью поглотить, ведь убегать больше некуда. Вернуться в родной город к родителям после жизни в Сеуле? Или пересилить себя и продолжить жить в одном месте с бывшим другом? Сколько гордости осталось у Донёна, чтобы наступить самому себе на горло и пытаться контролировать настроение, которое жило собственной жизнью? Прошла почти неделя, а казалось, что вечность. К сожалению, каждый последующий день будет тянуться всё дольше и проходить всё тяжелее.