Белая ночь

«…В белую ночь мы с тобою уйдем, Куда я не знаю, куда я не знаю…»

— Далеко ещё, Леш? — интересовался Сабуров, который уже весьма недоверчиво шагал за товарищем, потому что в данный момент они перелазили какое-то бревно и шли по узкой тропинке, где по бокам лишь трава, а чуть дальше — река. — Не, — кратко отозвался Щербаков, ловко шагая по этой тропе. Вокруг только темнота. Только иногда возникающий шум листьев, задевающих друг друга под давлением летнего ветра, разыгрывающегося ещё сильнее по ночам. По ночам природа будто бы желала побыть со всеми своими явлениями: со спящими зверями, с только-только зазеленевшими листочками, даже с птицами, которые медленно засыпали у себя в гнездах, готовясь стать родителями. Сейчас всё свежо, потому что почти все люди дома, отдыхают, природа может расслабиться, поговорить друг с другом шелестом или даже тишиной, изредка нарушающейся песней кузнечиков. За этим наблюдала луна, только растущая, она деликатно освещала эти разговоры, но не старалась встревать; звездное небо здесь выступало за прекрасное полотно, на которое приятно глядеть, с которым приятно созерцать и находиться рядом. Если подольше поглядеть, можно заметить, как переливаются звезды и созвездия, создается ощущение, будто вон там, на небе, кто-то тоже сейчас разговаривает. Подобно любопытному подростку, падающая звезда покидает темное полотно, стремясь узнать, что же там такого, где растут деревья, где трава благородно покрывает добрую часть земного покрова, позволяя и цветам распуститься над ними, чтобы в который раз зеленые извилинки смогли насладиться великолепием своих соседей, а в свою очередь эти соседи дружелюбно бы существовали рядом, ведь им разрешено просто быть красивыми. Однако даже просто существуя, они оберегали зеленых от напасти в виде насекомых: они отвлекали своим ароматом всех прилетающих существ, так что, можно сказать, в природе имело место быть самопожертвование, но ведь оно во благо, верно? Может, не себе, но благородным соседям — точно. Мальчики пробирались через весь этот растительный ковер, где-то промочились об уже выступившую на зеленоватых колосках росу. И вот, Леша решает остановиться, но не предупредить об этом Нурлана. Соответственно, второй в него совершенно без задней мысли, безобидно, но весьма увесисто, врезается. Блондин никак не реагирует, просто стоит, оглядывается, как бы взглядом разыскивая место, куда изначально вёл товарища. Нур застыл в заинтересованном вопросе, даже не отходя ни на миллиметр после такого точного столкновения, он глядит парню в макушку, но потом отрывает взгляд, чтобы тоже оглядеться. Примерно минуту происходила «разведка», лишь потом Алексей двинулся вперед, забирая чуть правее, в самую траву. Неожиданно в голову Сабурову пришла мысль о том, что почему-то ему понравилось ощущать тепло друга на себе, но он быстро отмел эту идею, даже качнув для убедительности головой. Щербаков решительно так шагал в сыреющую гущу кустарника, но его явно повело ниже, так, что казаху даже пришлось немного взволноваться. О своих штанах, конечно же, не волноваться ведь ему о том, не ушибся ли там Леша, вдруг, он поскользнулся, начал падать… О штанах. Своих. — Ну всё, вот мы и тут, — констатировал факт Щербак. — А… где, могу поинтересоваться? — неуверенно вопрошал Нурик. — Там, где рассвет самый сумасшедший, Нур, — даже с искоркой в глазах обернулся Леша, хоть было темно и лиц друг друга и не особо-то видать, но именно эту искорку второй собеседник всё же смог поймать своими темными глазами. — Ну, а вообще, это вот берег речки, Москвы, к слову, тут даже вон лавочка есть, но я бы предпочел в траву, оттуда виды на небо лучше. Нет тут этих, ну, фонариков всяких городских, вот этого. — Пока что тут достаточно мокро, но луна симпатичная. — Да, роса, она… — оборвался на середине Леша, усевшийся на бугор, полностью заросший травой. — Она…? — постарался узнать продолжение сказанного юноша. — Она есть просто, что ж поделаешь. — Ну, — запнулся неловко Нурлан, — Да, в твоих словах есть правда… Щербаков и сам почувствовал неловкость разговора, но как-то не придал значения, хотя руками давно теребил собственную джинсовку. Темноволосый решил пожертвовать сохранностью своих джинсовых брюк, уселся рядом и стал намеренно долго глядеть на слегка поникшего друга, будто высасывая из него всю эту дурную энергетику, ломавшую весь прежний настрой. Леша вынужденно поднял взгляд, задав немой вопрос. Ответ был очевиден, поэтому старший вытянул привычную улыбку, которая обычно озаряла его скромный дружеский коллектив… …Леша в компании — это друг, который может постоянно ворчать, но делать это безумно забавно, местами даже мило, но парни, по натуре своей, обычно не показывали этого умиления (разве что Сережа), хранили его где-то глубоко внутри, каждый раз смеясь с очередного недовольного высказывания друга. Также в нем хранилась вся совокупность безумств, собранных по нитке из каждого из ребят. Вот всё, что есть безумного в головах у мальчиков, все брал и воплощал Леха, чему каждый раз поражались парни. Щербаков не был абсолютным булыжником в дружеском плане, он абсолютно компанейский человек, в беде ни за что друга не бросит, но он весьма закрыт эмоционально как будто бы даже от самого себя, что часто вставало стеной перед чем угодно, где требовалась искренность. Нет, он не был льстецом или лицемером, наоборот, он всячески презирал такие качества в людях (а по его «обычаю», он делал это достаточно… сильно), он просто не мог в полной мере раскрыться с другой стороны, кроме как забавной или комичной, он стыдился или боялся показать даже свои сентиментальные стороны, потому что после некоторых событий, связанных с не самыми приятными личностями, он переставал показывать себя со сторон струнок души, однако пацанам он зачастую открывался, вот даже сейчас, Нурлану. Улыбался сейчас Леша на удивление расслабленно, даже постепенно упал спиной в оросевшую траву, руки в стороны раскинул и вздохнул полной грудью. Этот летний ветерок заботливо покачивал своим дуновением уложенные ранее прически мальчишек. Нурлан уложил свои угольные локоны самостоятельно, а Леше помогла любезно мама, которая до ужаса не любила, когда его сынок выглядел так, будто о явлении «расческа» в их квартире тогда не слыхали. Хотя бы на танцы она уговорила его уложить свои отдающие медовым золотом волосы в элегантную прическу на пробор. Она шла Щербакову, он сам это понимал, но никак, совсем никак не мог с этим осознанием ужиться. Ну как так, он педант какой, что ли? Дворовой мальчуган, ни о какой укладке не могло идти и речи! Что во дворе-то подумают? Но ему безумно шло. К прилегшему пареньку присоединился казах, который до этого как-то безрадостно садился и сменял сухую поверхность джинс на прикосновение к ним росы. Нурлан взглянул на небо, там действительно безумное количество звезд, даже созвездия смог найти, которые им на астрономии преподавали, отчего ненароком широко улыбнулся, что слегка несвойственно для такого человека, как Нурлан… …он был самым таинственным, но самым ответственным из компании. Он всегда отвечал за все приключения, но не оставался черствым, просто выполняя роль какого-то секретаря, совсем нет, если расшутиться, то Нурик одним из первых рассмешит, а потом с искренним смехом будет слушать остальных. Он, в целом, всегда выслушивает, а после говорит. Нурлан очень интеллигентный человек сам по себе, поэтому не мог допустить никаких недомолвок в беседах, всегда старался держать гармонию. Лишь в компании этих четверых дурачков он мог оставаться собой. Странно выплясывать иногда под самостоятельные напевы от друзей, непозволительно громко хохотать и непозволительно для сердец умилительно улыбаться, когда кто-то из ребят чего-то добивался, когда кто-то шагал навстречу своей цели. Внутренний мир Сабурова также был полон красок, но эти краски он намеренно не во всей красе показывал. Закрывал, прятал, а наедине ощущал. В полной мере ощущал. Во всем этом скрытом спектре. Он также очень начитан, чему мальчишки пытались научиться, с упоением выслушивая порой его размышления о прочитанной книге, который смог достать его дедушка. Не был он абсолютным холодным камнем, ребята это знали, были даже на все сто уверены, а Нурлана это только грело, хоть он, как и всегда, демонстрировал это сквозь сито: в поступках, в словах, в жестах. Так, чтобы парням было интересно собирать этот паззл истины. — Обещаю, этот рассвет тебе понравится, — вдруг абсолютно по-детски наивно произнес Щербаков, помешав ушам ребят внимать голос соловья, поющего совсем-совсем неподалеку. — Я верю. «Я верю», — вот снова Алексей заулыбался, но специально отвернул голову в противоположную сторону, чтобы вдруг, — не дай Боже, это заметит инициатор случившегося. Повторный вздох. — «…Какая ночь! Все звёзды до единой, — тихо, даже слегка подрагивающим голосом завел Нурлан, — …Тепло и кротко в душу смотрят вновь, — взглянул в другой краешек небесного полотна, — И в воздухе за песнью соловьиной… — А дальше? — заслушавшись, нетерпеливо подначивал Леша. — …Разносится тревога и любовь…», — закончил цитировать Сабуров. — Красиво… Твои стихи-то? Нурлан рассмеялся, покачав головой, хоть для друга это было совершенно незаметно, — Фет. — Фет? — и действительно с непониманием обратился он. — Поэт такой. Афанасий Фет. Его стихи, не мои, куда мне до стихов-то, — продолжал говорить сквозь улыбку. — А я бы послушал, если бы ты писал, — совершенно прямо сказал тот. Казах даже смущенно улыбнулся, замечая, как начинало рассветать. Где-то жаворонки уже заметались, перелетая небольшими кучками с одной кроны на другую, оседая там. Ветви древ будто предвещали приход утра, запасаясь изготовленным за ночь кислородом, чтобы вот-вот начать делиться им с живыми существами: людьми, в частности. Пока что главными потребителями на это раннее утро стали двое, лежавшие в травяном одеяле, болтавшие обо всем, но ни о чем. Они так увлечены своей беседой, что кто-то даже привстал на локти, чтобы видеть лицо собеседника в таком важном разговоре. Хохот, вскрикивания, которые направлены на эмоциональную составляющую, главенствующую в слове, которое произнес один из собеседников, — эти звуки исходили от счастливцев. — Всё, гляди, — энергично для не сомкнувшего глаз человека пролепетал Леша. — Да гляжу, — отозвался Нур. Они оба глядели, как вода здоровалась с солнцем, которое пришло сменить ранее загадочно поблескивающую луну. Солнце уже своими лучиками тепло ощупывала сонные капельки быстротекущей речки, она кончиками своих пальцев дотрагивалась до росы, чтобы с трепетом её согреть и превратить в водицу для каждого листочка, где эти бусины ранее лежали. Воистину красивое зрелище теперь открылось. Небо с иссиня-черного сменилось на целую палитру. Изящные градиенты, подаренные самой природой, красовались на небесном изображении. Персиковый, светло-голубой, всё это переходило друг в друга в мягчайшем градиенте, будто выполненным самым искусным на свете художником, самой мягкой на свете кистью. Темно-янтарные глаза медленно, за течением воды, «приплыли» к образу, что расположился рядом: к Леше. Вдруг у Нурлана в голову вновь забежали те размышления, когда он врезался в товарища. Было так тепло, почему сейчас также? Вдруг такое тепло не сколько от близости тел, а сколько от присутствия? Его рука, сейчас как будто отдельная от него, шелком прикоснулась к руке Алексея. Накрыла её, с какой-то ласковой тревогой глядя в изумленные лазурные глаза. И никакого отказа, лишь недоумение. Но в этом недоумении четко ощущалось мимолетное счастье, которое собиралось улетучиться, но задержалась между двумя сердцами. Рука ведь холодная. «Конечно, так одеться, лечь на землю, остаться не замерзшим, конечно…», — ворчал про себя Сабуров, но также не мог свести глаз с моря напротив. Да, с глаз напротив. В них сейчас творилась такая буря эмоций, ранее прикрытая тонкой простыней придуриваний. Сейчас же, — всё как на ладони. Вот она, пробивающаяся искренность. Ведь Леше тоже приятно сейчас. Он трепещет весь внутри. Промелькнула мысль: может, просто замерз, а рука друга просто теплая, греет? Да нет, ведь Щербаков и вовсе не замерзал сегодня, хоть лежал голым боком на мокрой траве… Он наслаждался мгновениями рядом с Нурланом, ведь именно поэтому он немного придвинулся к нему сейчас, делая это совершенно без осознания. Сейчас вообще играл роль трезвый рассудок? Нет. Рука, лежавшая на чужой, потянулась к щеке, на которой задиристо скакали солнечные зайцы. Нурлан наблюдал с истинным восхищением за тем, как солнечные лучи пробирались через волосы паренька. Они зажигали медью каждую прядку, что придавало образу Алексея еще большей беззаботности. Также, ответно, сияли и черные волосы, они сейчас были схожи с темным шелком, развевающимся над жемчужинами, которые и свой блеск отдавали в эти элегантные колыхания. Теперь рука казаха бесстыже гладит чужую щеку, так трепетно, так чувственно, так нежно, что даже сердце внутри стучит скорее, потому что от такой дозволенности захотелось сделать что-нибудь безумное. Безумное сделал Леша: он, прикрыв глаза, отдался всем весом головы в ладонь, которая сейчас лежала на его щеке, наслаждаясь ею, а еще больше фактом, что это сделал Нурлан. Ладошка заставила придвинуться Щербакова еще ближе, так, что теперь своей свободной скулой он мог дотронуться до плеча, покрытого темной джинсой. Тем временем пальцы, гладящие гладкое лицо, «завелись» за ушко, гладя теперь там, да еще и вдобавок ощупывая волосы, которые изрядно уже потрепались, но продолжали лежать в заданной ранее прическе. Повисло молчание. Дыхания слились в унисон. Оба понимали, что сейчас должно произойти. Обязано даже, вероятно, судя по этим трепетным душам, предоставленным друг другу. Нурлан аккуратно целует в краешек губ, боясь, что дальше последует только ворчание или вовсе, — ссора. Нет. Снова нет. Леша даже последовал за чужими губами, неуверенно целуя уже непосредственно в губы. Быстро чмокнул, но уже туда, куда хотели, видимо, оба. Сабуров с неподдельным изумлением глядел в собственную ловушку, в которой он добровольно утопал. Получая некое согласие, Нурик решает медленно прильнуть к губам, чтобы не смущать ощущением спешки. Медленно, так, чтобы Леша привык, начал сам отвечать. Алгоритм заведен, только после этого Сабуров увеличивал скорость поцелуя, чуть ли не не дыша в него, хотя партнер всячески намекал на то, что он может немного расслабиться, доверившись и ему, и этой ситуации. Младший принимает этот импульс. С такой силушкой принимает, что даже руку с лица на талию переносит, уже безоговорочно к себе притягивает, так и просит остаться, а Леша остается, какой же тут выбор, когда так хорошо? Они целовались так еще, наверное, минуты три, может все пять, — вот настолько они не могли поверить в случившееся, вот настолько они наслаждались друг другом. Нехотя оторвались от губ друг друга, обезумевшими глазами рассматривали счастливые лица. — Домой-то вернемся? — тихо-тихо спросил Леша. — Вернемся, — ласково ответил юноша, хоть совсем не хотел уходить куда-то теперь. — Пора бы.

«…И восходящему дню улыбаюсь, Верю, что я не во сне, — наяву С тобой повстречаюсь, с тобой повстречаюсь…»