Вихрь

Проходили дни, но ничего не менялось. Хината видел эти взгляды во снах, на уроках, во время тренировок, крики друзей оглушали даже тихом лесу, куда он стал приходить запредельно часто, а руки, так любезно сдавливающие его шею ночью, кажется, начали делать это и в реальности. Это чувство прилипло к нему словно клещ или яд, что медленно растекался по его телу. Всё это отравляло ему жизнь, начиная с иммунной системы и заканчивая отношениями с другими людьми. Шоё стал рассеянным, можно даже сказать потерянным, дёрганным. От недосыпа его постоянно знобило, отчего он стал сидеть в кофте даже на уроках, а мячи прилетали в голову так часто, что товарищи начали серьёзно беспокоиться. Только слепой или полный идиот мог не заметить того, что с ним происходило. А что сказать про Сугавару, ещё в первый день поймавшего его на лжи или про Тсуккишиму, что всегда отличался проницательностью. Ему начали задавать вопросы, на которые он не хотел отвечать. А он лгал. Позорно убегал от проблем, решив, что нет варианта лучше. «Всё в порядке?», — спрашивали они, искренне за него волнуясь. Просто хотели помочь. «Да, а что-то не так?», — вторил он им, заламывая пальцы за спиной и чуть ли не до крови прикусывая себе язык. На лице фальшивая улыбка, а внутри растущее с каждым разом чувство отвращения к самому себе. Хината понимал, что узнают ли они правду не более, чем вопрос времени. Но продолжал убегать, оттягивая этот момент до последнего. И день за днём, час за часом это всё накапливалось в нём, как если бы за каждую померещившуюся вещь, за каждую неверную мысль ему на плечи клали по одному кирпичу. Шоё сильный, он терпит, терпит, терпит эту боль, эту тяжесть. Но он не всесилен. — Ты уверен?       голос тренера заставляет меня замереть. я несколько секунд стою на месте, решая, что делать и поспешно прячусь за углом, зажмуривая глаза до разноцветных пятен. меня снова тошнит. «кажется, там был и Сугавара-сан. о чём они говорят?». чувствую, как сердце начинает колотиться быстрее. — Да… — голос Сугавары-сана звучит тихо и даже печально. «что-то случилось?», — Мне самому неприятно это говорить, но… — я напряжённо вслушиваюсь, получая в ответ лишь гнетущую тишину. Больше он ничего не говорит. — Я понимаю. Спасибо, что сказал, — «да о чём они говорили?». хмурюсь, пытаясь сложить два плюс два. — Только, пожалуйста, позвольте сначала мне с ним поговорить! — «что…», — Хинате правда нужна помощь, но будет лучше, если он сам её у нас попросит чем, мы будем ему её навязывать, — «что он имеет в виду…?» — Да, хорошо, конечно… Но почему ты так за него волнуешься? Между вами что-то случилось? Я заметил, что он стал более… рассеянным, чем обычно, но неужели всё так плохо? — от волнения я перестаю дышать. желудок скручивает. — Понимаете, Укай-сенсэй… Он вёл себя странно ещё неделю назад. По крайней мере, мне так показалось, поэтому я наблюдал за ним всё это время. Ну, хах, приглядывал. И… — «так значит, мне не мерещилось. даже не знаю, должно ли мне было стать легче от того, что моя паранойя, что кто-то за мной следит, была не беспочвенна или наоборот забеспокоиться сильнее». — Ладно, не важно, я тебя понял. Тогда оставляю это на тебя и ребят. Я дам вам время сегодня после тренировки, закончив её чуть раньше. И, это… Я попрошу его сегодня пропустить тренировку, если замечу что-то, но! Если он будет упрямиться, заставлять я его не буду. Сам знаешь, чем это чревато, — всё, что я съел на ужин, готово выйти обратно. — Да, конечно, спасибо Вам.       они расходятся, а у меня хватает сил лишь на то, чтобы сползти вниз по стене. я не знаю, как я пойду в клубную комнату, если лишь от одной мысли, что они знают, я начинаю задыхаться. прикусывая губу до крови, я надеюсь, чтобы этот идиотский страх просто ушёл. И он достиг своего предела.

***

Он не приходит в раздевалку в нужное время. Ждёт, пока все переоденутся и только тогда подходит, бормоча отмазку на подобии «задержал учитель» и пропуская недовольные замечания Дайчи мимо ушей ровно так же, как игнорирует остальных. Хината вбегает в клубную комнату с опущенной головой, избегая Сугавару всеми силами, и не поднимает её даже тогда, когда берёт ключи. Всё, чтобы не видеть, как они на него смотрят. — Хината! — его передёргивает. Желания оборачиваться на голос нет совсем, — Ты хорошо себя чувствуешь? — но он делает глубокий вздох и оглядывается, встречаясь с взволнованным взглядом Коуши. Тот пытался скрыть свои истинные чувства за улыбкой, но Шоё не глупый. Шоё понимает. И поэтому Шоё лжёт. — Конечно! Всё в порядке, почему Вы спрашиваете? — он улыбается в ответ, но в мыслях лишь настойчивое «уходите». А Сугавара всё никак не уходит, молча смотрит на него. В эти секунды он чувствовал, как сильно и громко билось его сердце, стук которого заглушал даже мысли. — Прости, Хината, — Коуши печально вздыхает и продолжает прежде, чем он успевает что-либо на это ответить, — Но сегодня нам будет нужно поговорить, — хочется спросить о чём, будто бы он не знает или что-то в привычной для него, но слова встают поперёк горла. Шоё чувствует, как давится ими. Не дожидаясь ответа, Сугавара уходит, оставляя его одного. Хината облокачивается на шкафчик, переваривая в голове этот диалог и задыхается. Паника подступает быстро и неожиданно, захлёстывая, словно огромной волной, в которой он тонет. Ноги перестают держать, и он сползает на пол, всё ещё прислоняясь к металлической дверце. Он не понимает, что происходит, а из глаз начинают литься слёзы, заставляя его буквально глотать воздух. Давясь всхлипами, чтобы никто не услышал, он подгибает под себя ноги и утыкается головой в колени, стискивая так, будто это должно ему как-то помочь. В кончиках пальцев ощутимо покалывает. Его трясёт и покачивает из стороны в сторону. Он делает это машинально, не соображая. Шумные вздохи единственное, что нарушает мертвую тишину, заставляя сильнее сжиматься, в страхе быть услышанным. Он желал, что, если сильно постараться, ему удастся исчезнуть. Испариться из этого мира. Чтобы не было этого удушающего ужаса, не было этой боли, не было ничего. Горло будто сдавливают чьи-то руки, а сердце колотится бешеным ритмом. Он чувствует каждый, мать его, удар. Ему кажется, что он умирает. Что ещё немного, и это сердце остановится. С этой мыслью страх сильнее затуманивает разум, поглощая остатки здравого смысла. Слёзы катятся из глаз сами собой, сбивая дыхание пуще прежнего. Не остается ничего, кроме липкого ужаса где-то внутри, под кожей, под рёбрами, что тонкой противной плёночкой обволакивает каждый орган. Но вдруг кто-то резко хватает его за запястье и тянет на себя, насильно заставляя подняться на ноги. Однако, не больше, чем чтобы упасть обратно от закружившейся головы и слабости, растекающейся по всему телу. — Что с тобой, придурок?! — родной голос сейчас звучит так неестественно. Шоё едва узнаёт его. Эти руки, что сейчас обхватывают трясущиеся плечи, и тёмные голубые глаза он не перепутал бы ни с чем… …Будь он в нормальном состоянии. — Ааа! — оглушающий крик раздаётся по помещению, до чёртиков пугая Тобио, когда Хината ошалело начинает брыкаться и вырываться из его рук. Растерявшись, он опрометчиво усиливает хватку и чуть ли не намертво вцепляется в тонкие запястья, пытаясь зафиксировать того на месте. Кричит что-то, надеясь успокоить, но Шоё никак не может прийти в себя, отчаянно стараясь вырваться. Усиленно дёргает руками, тщетно пытаясь освободить их и неразборчиво пинается, зажмуривая глаза до разноцветных пятен.       Ему страшно. Очень страшно. Всё, что он чувствует, это — боль и невыносимый ужас, пробирающий до костей, до самого разума. «отпусти». «опусти. отпусти. отпустиотпустиотпустиотп-» — Отпусти! — истошный крик вновь оглушает Кагеяму, заставляя всего на миг ослабить хватку, чего вполне хватает, чтобы позволить Хинате вырваться. Широко распахивая глаза, брюнет отшатывается, не издавая в ответ ни единого звука, наблюдает и сам начинает мелко дрожать. И не ясно, то ли от шока, то ли от медленно накатывающей тревоги. Крошечное подрагивающее тело, неестественно белого цвета, сидит напротив него и прожигает диким, почти что звериным взглядом, обращённым прямо на Тобио. Казалось, будто тот смотрит прямо в душу. Тело парализует, словно и не его вовсе. Как хищник и жертва. И добычей сейчас чувствовал себя именно он. — Каге… яма…? Он вздрагивает. Голос Хинаты звучал тихо, но всё равно послужил для связующего отрезвляющим щелчком. Он трясёт головой и медленно подсаживается ближе, неуверенный в том, что ему делать. Что обычно предпринимают в ситуации, когда не знают, что происходит вообще? — Ты… в порядке? Я. Мм… Могу чем-нибудь помочь? — правильно, задают вопросы. Только что-то Кагеяме подсказывает, ответов он не добьется. Ему остаётся только крепче сжимать кулаки и надеяться на то, что другие знают, что делать. Сжимать до боли, до побелевших костяшек и осознавать реальность, в которой он бесполезен. Хината опускает голову, издавая тихое мычание. Объяснять что с ним, как и говорить в принципе, не хотелось. Как Тобио сможет чем-то ему помочь, если даже он сам не знает как? Зачем говорить это в слух, если всё и так понятно? Шоё знает, как выглядит со стороны и хочет, чтобы брюнет просто ушёл. Оставил его в покое. Одного, наедине со своими проблемами, где никто больше не сможет увидеть эту его сторону. Чем больше он об этом думает, тем хуже ему становится. Как если бы с кастрюли с кипящей водой сняли крышку, а потом снова её накрыли. Он не пришёл в себя. Стало лишь хуже. Мысли, будто в тумане, проносились в голове, отдавая глухой болью в висках. Его бьёт крупная дрожь по всему телу, как часы, у которых сработал будильник и звенит, звенит, звенит до тех пор, пока их не выключишь. Но Хината был человеком. Кнопки выключения нет. Страх никуда не ушёл. И не уйдёт так просто. Тобио сделал огромную ошибку, когда решил, что схватить его, будет хорошей идеей. Только расхлебывать это придётся отнюдь не ему. Шоё до одури паршиво, горло продолжают сдавливать несуществующие руки, заставляя практически выровнявшееся дыхание сбиться вновь. Он судорожно втягивает в себя воздух, кашляя от сухости, задыхаясь. Сердце, которое, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, вдруг затихает. Ощущение, что пройдёт секунда и оно остановится вовсе. Но секунды шли одна за другой, ничего не происходило, но с каждой прошедшей Хината чувствует, как его захлёстывает новая волна. И был способен лишь лить обречённые слёзы, понимая, что не может вымолвить и слова. Кагеяма, наблюдавшей за этой картиной, тоже молчал, нервно обдумывая, что он может. И злился. На себя, на беспомощность, на то, что не пришёл раньше, на Хинату, что сразу не пошёл за помощью! И не понимал. И от этой неизвестности ему тоже было страшно. Он никогда прежде не видел Шоё таким… таким… Таким отчаянным. Даже когда они проиграли на весеннем турнире в его глазах можно было увидеть решимость, страсть, вызов. Он был полон сил, чтобы начать расти. Не собирался сдаваться, никогда не опускал рук. А сейчас, стоит сделать одно неверное движение, и он, словно фарфоровая ваза, рассыплется на тысячи осколков. — П-подожди, я-я позову семпаев и они что-нибудь… Что-нибудь придумают, — Тобио не уверен в том, что произнёс, но правда считает, что это — лучший выход из ситуации. Однако, когда он встаёт и хочет было рвануть к спортзалу, в его руку намертво вцепляются, не давая ступить шагу. — Н-не уходи! — крик Шоё надломленный, хриплый, будто если брюнет сейчас уйдёт, то его мир рухнет. «Сорвал голос», — думает Кагеяма, внутри раздираемый чувством тревоги. Он знает, что будет лучше, если позовёт на помощь кого-то из старших. Но, в другое время, его сердце пропускает удар от мысли, что он бросит Хинату, не смотря на отчаяную просьбу и ужас в покрасневших карих глазах, — П-пожалуйста… Я в-в пор-рядке. Пра-авда. П-просто под-дожди н-немн-ного… — за эти несколько фраз он запинается в каждом слове и чуть не задыхается столько раз, что Кагеяма не верит ни единому. Но, почему-то, всё равно остаётся, присев сбоку, чуть поодаль от него. Краем глаза он рассматривает покрасневшие от слёз глаза, следит, как со временем всё меньше дрожит чужое тело и прекращаются непроизвольные подёргивания. С тревогой он вслушивается в сбивчивое прерывистое дыхание и ненормально быстрое сердцебиение, отчётливо звучащее в гнетущей тишине. Тобио всматривается в каждую деталь, но всё никак не мог определить, что именно послужило причиной такого состояния. Болезнь? Вполне возможно, но если так, то он явно сталкивается с ней впервые. Придуривается? Кагеяма хмурится и мысленно даёт себе подзатыльник за такие мысли. Хината, бесспорно, тот ещё придурок, но даже он не станет шутить с чем-то подобным. Да и врёт откровенно плохо для того, кто может так натурально притворяться. Может, просто перетрудился? Конечно, сам брюнет ещё ни разу не сталкивался с такими симптомами переутомления, но всё ведь возможно, не так ли? Полностью сосредоточенный на размышлениях он не замечает, как его руку несмело обхватывает чужая ладонь и вздрагивает от неожиданности. Но не убирает, лишь недоумённо смотрит на всё такого же напряжённого Хинату и, тихо фыркнув, уверенно берёт его руку в свою, вроде как ободряюще сжимая её. Неестественно бледная кожа и ладонь, безумно ледяная на ощупь, вызывают у Кагеямы непроизвольные мурашки по всему телу. И снова неясно от чего. То ли от холода, то ли от волнения. «Как у покойника», — неожиданно проносится у него в голове, заставляя поёжится и замотать головой, посылая подобные мысли куда подальше. Всё хорошо. Он здесь. Он рядом. Он сможет помочь, если понадобится. С придурком всё будет хорошо, — такими мыслями Тобио себя успокаивает, пока, практически заботливо, гладит большим пальцем тыльную сторону ладони, в душе отчаянно желая, чтобы всё это поскорее закончилось. Хината, сидевший с ним рядом, разделяет эти чувства и, пока безуспешно, пытается выровнять собственное дыхание. Но, несмотря на это, мысли в его голове постепенно прояснялись. Тревога неторопливо сходила на нет, вместе со страхом, куда-то на второй план, уступая место нарастающему чувству стыда, жар от которого опалял всё лицо и даже уши. Сердце, ритм которого постепенно возвращался в норму, никак до конца не успокаивалось, каждый раз находя новую причину для того, чтобы биться вдвое быстрее. Ему удаётся очнуться от этого кошмара. Конечно, не без помощи тех десяти минут, что он беспомощно просидел в углу раздевалки, держась за руки со своим сокомандником. Как будто всё могло быть иначе. «Ты же такой везучий, Шоё. Из всех это обязательно должен был быть придурок Кагеяма, а как ещё», — обречённо думает он, стараясь скрыть уже пылающее от стыда лицо, опуская голову как можно ниже. Сам же Тобио даже не смотрит в сторону того, разглядывая однотонный потолок клубной комнаты. — Спасибо… — но тихий голос выводит его из своих мыслей, заставляя перевести своё внимание и настороженно осматривать на наличие явных проблем, кроме тех, что он успел увидеть до этого, — Всё уже в порядке, Кагеяма, — «Тогда почему ты не поднимаешь голову?», — Ты можешь перестать держать меня за руку, — так неожиданно выдаёт тот, что до Тобио лишь спустя несколько секунд доходит. Он резко отдёргивает руку, смущённо от того отворачиваясь. Тихий смешок слышится со стороны, на его щеках тоже проступает заметный румянец, хотя больше всего их обоих выдают пылающие уши. Но они оба смотрят куда угодно, кроме друг друга. — Идиот! Вот и помогай тебе ещё, — ворчит Кагеяма, тщетно пытаясь скрыть своё волнение и поспешно встаёт, на прямых ногах двигаясь к выходу, неловко заваливаясь, чем сильнее смешит Хинату, что украдкой за ним наблюдал. И от этого тихого смеха на сердце становится так хорошо и спокойно, что даже больно. Кагеяма сам себя не понимает. Бесится от этого, злится, срывается на причине этих странных противоречий, но, пусть и по-своему, заботится о нём. Поэтому вместо того, чтобы привычно наорать и ударить, лишь раздражённо вздыхает, разворачивается и с грозным видом надвигается прямо на бедного блокирующего, уже пожалевшего о своих словах и приготовившегося писать завещание. Но вместо удара и осуждающих криков получает лишь нахмуренных взгляд и с наигранной неохотой протянутую руку, брать которую всё равно не спешит. — Давай быстрее! Сэмпаи, наверное, уже волнуются, что мы так надолго пропали. Не хватало, чтобы нас из-за тебя отстранили. И прекрати так смотреть на меня! — на данный момент лицо Шоё, который уже перестал прятаться в собственных волосах, было не иначе, как у собаки, когда ей дали её любимое лакомство. Активно закивав, он принимает помощь и аккуратно встаёт. Внутри всё трепещет от интимности момента, заставляя руку задержаться в чужой ладони чуть дольше, чем необходимо, — Господи, ты выглядишь так, будто по тебе проехался грузовик, — недовольно цыкнув, Тобио принялся отряхивать Хинату, аккуратно поправляя его одежду. Последний думает, что это не так уж далеко от правды и старательно пытается игнорировать эти, отчасти, заботливые касания. Отворачивая голову куда-то в сторону, он краснеет, чувствуя жар по всему лицу и, о ужас, даже ушах. Снова. — П-пошли уже! Я и похуже после тренировок выглядел, — вырвавшись из крепких рук связующего, Шоё стремительно направляется к выходу, спиной чувствуя приближающуюся опасность и готовится бежать. Но его хватают за шкирку прежде, чем удаётся это сделать и тащат за собой на улицу, прямо на свет, пока он беспомощно жмурится от внезапно заслезившихся глаз. Повернув его к себе лицом, Тобио сосредоточенно вглядывается в покрасневшие глаза и, почему-то, лицо, пытаясь найти что-то, что может вызвать у других ненужные вопросы. Хината чувствует себя очень некомфортно от такого неожиданного вторжения в своё личное пространство, представляя, каким красным выглядит и желает, чтобы это всё наконец просто закончилось. Тот, так больше ничего и не найдя, выпрямляется, удовлетворённо хмыкнув самому себе. — Сначала иди, умойся и приведи себя в порядок, а то вид у тебя слишком жалкий, — «Эй!» — Я скажу, что тебе стало плохо и я отвёл тебя в медпункт, и что сейчас с тобой уже всё в порядке и ты скоро вернёшься. Понял? — Осу! Он, чуть ли не кувырком, спускается по лестнице и забегает внутрь школьного здания, стараясь избегать встречи с другими людьми. Чтобы в нём не говорила гордость, здравый смысл всё-таки оказался громче и сейчас жестоко твердил ему одну истину: выглядел он и правда паршиво и жалко. Не лучше побитой дворовой собаки. Благо, мужской туалет находился близко и по пути ему попалось лишь два ученика, разговаривающих между собой и абсолютно не интересуясь его персоной. В туалете тоже никого, поэтому он даёт волю эмоциям и беззвучно кричит, закрывая пылающее лицо руками. Шоё делает глубокий вздох, прежде, чем открыть кран и повернуть его максимально вправо, опускаясь в раковину с головой. Настолько, насколько это было возможно. Поток ледяной воды охлаждал его голову в буквальном и переносном смысле. Он стоял так с закрытыми глазами минуту, пытаясь успокоиться и прийти наконец в себя. Сейчас стоит сделать именно то, чем занимается обычно Тсуккишима. Подумать логически. Стал ли Кагеяма помогать ему, будь он не более, чем проблемой, которая всем мешает? Нет. Стали бы другие волноваться о нём, будь он им не нужен и если бы они хотели от него избавиться? Тоже нет. «Вот и хватит! Себя! Накручивать! Идиот!». Хината был в шаге от того, чтобы не начать биться головой о стену от бессилия перед собственными страхами. «Мне нужно с ними поговорить», — решает он в конце концов, понимая, что иначе не добьётся нечего, кроме места на больничной койке. Собственно, с такими кругами под глазами и степенью тревожности, только туда ему и дорога. Шоё делает глубокий вздох ещё раз, выдыхая и последний раз умывая лицо. Кран закрывается, он поднимает голову и видит в отражении себя, но не узнаёт. В глазах практически не было жизни. Только усталость, настолько большая, словно он забрал её у всей Японии и взвалил на свои плечи. Кожа, более бледная, чем ещё неделю назад, выглядела болезненно. На руках выступают синие вены, даже не приходится вглядываться, чтобы увидеть их. И огромные мешки под глазами, в которых только мячи таскать. «Ужасно. Я будто зомби», — он бы даже посмеялся, но все эмоции умерли вместе с ним ещё полчаса назад в неизвестном для него приступе. Он надеется, что не забудет (и не испугается) узнать об этом у своей матери чуть позже… Или на крайний случай у кого-нибудь из сэмпаев.

***

— Хината!!! — товарищи налетели на него прямо на входе в спортзал, немало его испугав. Они тут начали задавать вопросы на счёт того, как он, всё ли в порядке, что случилось, почему его так долго не было и, в конце концов, почему он наполовину промокший. И впервые за последние дни он наконец смотрел им в глаза. В их, а не те, которые будто ножом резали его по ночам. И пока в тех он видел ненависть и презрение, в этих Шоё наконец смог разглядеть доброту и беспокойство, заботу. — Хината… Пожалуйста, прости, что не помогли тебе раньше, — Сугавара выглядел подавленно, точно чувствуя вину за то, что не вмешался раньше. Но Хината лишь печально улыбнулся, желая сказать тысячи слов благодарности в ответ. Ему так жаль, что он даже не попытался попросить помощи, отталкивая тех, кто хотел. — Всё в порядке! — он тут же подживает губы, понимая, что недовольно на него смотрит вся команда, — А, ну, я имею ввиду… У тебя вряд ли бы что-то вышло, пойди ты ко мне раньше… — ему кажется, что никто его не понимает. Он чувствует себя глупо, — Я… Вряд ли бы тебя услышал. Вероятно, ты сделал бы только хуже… Независимо от того, что бы ты сделал, — он складывает руки в замок перед собой, прожигая взглядом собственные ботинки и прикусывает нижнюю губу. Ему очень стыдно. После этих слов, стоящий в стороне Кагеяма поперхнулся воздухом. Воспоминания того, что сделал он, кадр за кадром всплывали в его голове. Под озадаченными взглядами, теперь направленными на него, становилось ещё более неловко. Хината, который, хоть и ненадолго, но перестал являться целью допроса, спокойно выдыхает. С плеч будто падает тяжкий груз. У него есть время обдумать, что говорить. — А, ну, это… — пусть Тобио и выглядит умным, они с Шоё всё же делят одну клетку мозга на двоих. Проверено временем. — Что такое? Неужели король плохо обращался с коротышкой? — Тсуккишима, до этого стоявший подозрительно тихо, всё же подаёт голос. Противный, язвительный. Конечно, как он может упустить такой шанс, — Нехорошо запугивать детей, — Шоё насупился, чувствуя как, несмотря на усталость, ему хочется хорошенько ударить эту заносчивую рожу. Глаз начинает непроизвольно дёргаться. — Тсукки… — Ямагучи пробует вмешаться, понимая, что это не самый подходящий момент… — Тсуккишима! — но его опережают. Танаку, уже приготовившегося подойти к Кею и продолжить, останавливает раздражённый Энношита. А Савамура лишь устало вздыхает, не собираясь даже пытаться всех успокоить. Бесполезно. Коуши, предварительно отошедший в сторону, посмеивается с Нишинои, что уже завёлся и буквально напрыгивает на центрального блокирующего, повалив его с ног. Асахи предпринимает тщетные попытки за Дайчи, но никто, кроме оставшихся второгодок его не слышит, да и те уже смеются на пару с Сугаварой где-то в стороне от валяющихся на полу Нои и Тсуккишимы, и ругающегося на Танаку Энношиты. Кагеяма непонимающе хлопает глазами, в душе радуясь, что про него забыли. Хината же, продолжая стоять в дверях, с счастливой улыбкой смотрит на остальных и думает, как же ему повезло с командой. Но к ним возвращаются сразу же, как тренер всех успокаивает. Это выходит быстро, стоит заметить. Шоё даже не успевает подумать, что будет говорить. Это осознание падает на него, словно снег на голову, заставляя вздрогнуть. — Я жду ваших объяснений, — Кейшин говорит твёрдо, но маска строгого человека расходится трещинами под тяжестью тревоги. Тот правда волнуется за этих шумных старшеклассников, — Кагеяма? — взгляд пронзает не хуже наконечника стрелы. — А… — а у него в голове те же вопросы, что и у остальных, — Простите, я не знаю, — тот отворачивает голову в сторону, раздражённый излишним вниманием Тсуккишимы, в глазах которого читалось открытое презрение. — Хината? — Я… — «Сам не знаю, что со мной было…», — Тоже… — Все смотрят на них озадаченно, в стороне слышится усталый вздох тренера, а сам он чувствует, как жар опаляет его лицо. Ему больше нечего сказать. — Шоё! Просто расскажи, что помнишь! — Нишиноя улыбается ярко, ободряюще, но даже это не помогает перевести чувства в слова. В том и дело, что он не знает, что он помнит, — Расскажи так, как получится! «Стоит попробовать…?» — Хината крепко зажмуривает глаза, прежде, чем начать. — Н-ну… Я… Меня… — он часто дышит и делает паузу. В голове проносятся воспоминания, а тело инстинктивно на них отзывается. От страха на секунду перехватывает дыхание, зрачки сужаются, а ладони становятся мокрыми от пота. Он помнит, — Меня внезапно начало трясти и-и-и, я начал задыхаться, а потом пришёл Кагеяма и мне, вроде как, стало лучше, но не совсем, а потом снова плохо и…! — выпаливает Шоё буквально на одном дыхании, запинаясь и не решается закончить. Ему не хочется, чтобы кто-то знал, что происходило дальше. Даже не знает почему. — Кто-нибудь что-то понял? — Тсуккишима скептическим взглядом оглядывает его с ног до головы, даже не оборачиваясь на других, понимая, что у всех для него есть лишь один ответ. Или ему так кажется. — Я… Я думаю, что поняла, что с тобой было, Хината… — все удивлённо поворачиваются в сторону Ячи. Она стоит рядом с Киёко, сконфуженно скрепив руки в замок. Удивлён даже Хината, которому в особенности интересно, что с ним происходило. И как сделать так, чтобы то был первый и последний раз, — Мне кажется, это была паническая атака… У меня было такое пару раз и судя по тому, что ты сказал, это вполне могла быть она. Скажи, ты чувствовал иррациональный страх? Тебя тревожило что-то последние дни и прямо перед тем, как тебе стало плохо? Ты… не знаю… Тебе было холодно и ощущение, когда ты не можешь вздохнуть, потому что кто-то душит тебя? Как будто тело парализовало или не твоё вовсе? Внутри Шоё что-то с треском обрывается в тот момент, когда ответ звучит в его голове. Дыхание перехватывает, а влага вновь подступает к глазам. Но уже не от боли. Его кто-то понимает. — Я… — но слова встают комом в горле, стоит поднять голову и встретиться с десяток взглядов, обращённых прямо на него, в ожидании ответа. Хината понимает, что устал убегать от них. От проблем. От самого себя. Он делает глубокий вздох, — Я не понял половину слов, что ты произнесла, но… Думаю, я понимаю. Я не могу точно утверждать, что это было! Потому что это случилось со мной впервые… Но мне кажется, что я понимаю то, что ты сказала. Все молчат задумавшись о чём-то своём. Шоё неуютно от этой тишины, но и спокойно в то же время. Честно, он сам себя не понимает. Просто рад, что никто не собирается на него кричать, осуждать или смеяться. Даже Тсуккишима не произносит ни слова. — Эм… — Кагеяма первый подаёт голос, — А что такое паническая атака? Секунда и зал наполняется смехом ребят. Хотя, Хинате стоит признаться, у него в голове есть такой же вопрос. Через смех, но им всё же объясняют, что это такое. Смущенные и во всю красные, они понимают, что сами же дали Тсуккишиме новый повод для насмешек. Остальные — что эти двое неисправимы. Весь остальной день для Хинаты проходит в компании своих товарищей, довольно вкусной еды и прогулки по городу, которая надолго ему запомнится.