Мой хороший мальчик

      Летнее игривое солнышко проникло в комнатку, хозяин которой уже не спал. Он застелил свою кроватку, расшторил окна, пропуская свет в свою маленькую обитель. Мальчик улыбнулся навстречу тёплым лучикам и посмотрел на небо: ни единого облачка-барашка. Быстро натянув на себя футболочку, а ножки носки, он в который раз осмотрел свою комнату. Стены были покрашены в любимый цвет малыша — селадон, который он звал просто — зелёный, и на них висели его рисунки, всякие фотографии с самыми яркими моментами из его жизни и плакаты с персонажами любимых мультипликаций, книг и так далее. Также комнату дополняли шкафчики, которые были наполнены одеждой, игрушками, книгами и настольными играми, стол с карандашами, листочками и тетрадями, над ним полка с учебниками для дошкольников, кресло, в котором мальчик очень любил валяться, с маленьким телевизором, и, конечно же, кровать, рядом с которой находился маленький ночничок в виде луны. На потолке находилась красивая люстра. Малышу нравилась его комната, ведь он делал её сам не без помощи папы, конечно же, поэтому она получилась солнечной и светлой, как и сам её хозяин. Наскоро причесавшись, он вышел из комнаты и направился на кухню, откуда исходил чудесный запах оладушек. Он тихонько заглянул туда и увидел стоящего у плиты отца в жёлтом фартуке. Тот спокойно переворачивал оладьи, тихо напевая под нос одну из своих любимых песен и, казалось, ничего не замечал, будучи увлечённым своим делом. Мальчик улыбнулся, а потом на цыпочках подкрался к родителю и резко обнял его.       — Бу! — весело воскликнул он, прикрывая глаза.       — Россия! — вздрогнул мужчина, явно не ожидая такого. Он выдохнул, а потом посмеялся и потрепал сынишку по голове. — Маленький ты негодник. Доброе утро. Как поспал?       — Не представляешь, мне такой сон приснился, — воодушевленно начал рассказывать ребёнок, смотря на папу, который в свою очередь внимательно его слушал, накрывая на стол. — На город напал большой и страшный динозавр. Он все крушил и рычал. Вот так: раррр, раррр. А потом как побежал на меня, но тут прилетел ты, папа, динозавра победил и спас меня!       — Интересный сон у тебя был. Не испугался? — с улыбкой спросил Совет, доставая банку мёда.       — Нисколечко. Я же смелый. И ты всегда рядом, и всегда меня спасёшь, верно? — Федерация улыбнулся, теребя края своей футболочки.       — Конечно, солнышко, я всегда буду рядом, — кивнул ему папа, заваривая чай. — Ладно, беги чисти зубки и садись завтракать.       Росс кивнул и послушно убежал в ванную. Хоть мамы у него не было, ему очень нравилось проводить время с папой, и факт отсутствия второго родителя его нисколько не расстраивал. Союз ему объяснил, что мама ушла из-за того, что он оказался гомосексуалом. Ей стало противно, и они разошлись после родов, поэтому мальчик её знал лишь по фотографиям и рассказам. В принципе, их отношения были натянутыми ещё до рождения Федерации, но ребенок этого не застал. Прохладная вода приятно освежала лицо, а чистые зубки едва-ли не блестели на свету. Россия улыбнулся себе в зеркале, в очередной раз пробегая взглядом по своему лицу, а потом слез со стульчика и убежал на кухню, где сел за стол, на котором красовалась тарелка с вкусными свежеиспечёнными оладьями. Он взял один, подул на него, а потом начал его кушать потихоньку.       — Сегодня дедушка придёт, — осведомил мальчика Совет, ставя перед ним кружку с чаем, а потом погладил его по голове.       — Он опять будет ворчать из-за того, что ты мальчиков любишь? — со вздохом младший русский поднял на папу взгляд. Ему не нравилось, когда его родителя ругали за что-то, если он не виноват.       — Скорее всего. Но ты его не слушай, ладно? Если любишь кого-то, люби и не обращай внимания на других. Никто не может тебе сказать, кого правильно любить: мальчиков или девочек, — Советский сел рядом с сыном, потрепав его за щёчку, а потом присоединился к трапезе. Он старался вырастить из своего чада человека, который оценивает человека за его душу, а не внешность, ориентацию и так далее. Также он пытался растить его так, как хотел бы, чтобы растили его: без вечной строгости и холода, без серьёзных наказаний и порки, без крика и оскорблений, без голодомора и отсутствия выбора, без строгой критики. Конечно, Союз не идеален и не имеет вечного терпения, поэтому прикрикнуть или шлёпнуть сына он мог, но всегда извинялся, признавая вину. Россия ребёнок и при чём маленький — многого не понимает и не осознаёт. Порой он был строг, когда сынок переходил границы своих шалостей, но куда же без неё? Мужчина хотел воспитать и вырастить, а не разбаловать своё чадо.       — Я, конечно, дедушку люблю, но не хочу, чтобы он приходил. Он всегда чем-то недоволен. Он вредный, — пробурчал малыш, вспоминая, как однажды дед отчитал его за неидеально написанные крючочки, над которыми он долго и усердно пыхтел. Обида вновь встала где-то в горле, но быстро убежала, стоило Руссе посмотреть в глаза папе. Они искрились пониманием.       — Правильное слово ты выбрал — вредный. Но нам придётся немного потерпеть. Вместе мы справимся, — и вновь тёплая рука растрёпывает мальчишеские мягкие локоны. Эти слова всегда вызывали у РФ улыбку на лице и зажигали в нём уверенность в том, что он справится с любыми трудностями, ведь папа рядом. — Ладно, болтун, ешь давай, а то остынет.       Перейдя порог дома, Россию заколотило сильнее: встречаться с проблемой лицом к лицу в одиночку было безумно страшно вновь. Раньше с ним всегда был отец, но сейчас его нет — никто не спасёт и не поможет ему, кроме него самого. В доме было тихо и сумрачно, ведь окна были зашторены и пропускали свет лишь через маленькие щелки. Ри никогда не оставлял их, видимо, он был в бешенстве, раз оставил всё так. Юноша дрожащими руками снял с себя рюкзак и на полу пальцах тихо направился в сторону двери. На лбу выступила испарина, а сердце было готово выпрыгнуть из груди. Тишина давила на него, заставляя переживать сильнее, из-за этого он сжал ручку рюкзака сильнее, а капля пота скатилась по виску. Дыхание перехватило, но Россия давно научился восстанавливать его в таких ситуациях. Хотелось съёжиться до размера теннисного мячика и просто спрятаться от этого мучительного чувства страха. Он зашёл в комнату и увидел его. Юноша оцепенел, сжимая ручку двери, его затрясло вновь. Империя стоял к нему спиной и, сложив руки за ней, смотрел в окно. Бледная кисть сжимала чёрный кожаный ремень. Тишина… лишь тиканье часов нарушали её безмятежность. Она давила на сознание, заставляя чуть ли не сходить с ума. Юноша был готов умолять, чтобы в доме появился ещё один хоть какой-нибудь посторонний звук. Эта пытка была невыносимой. Хотелось плакать и царапать себя, но Федерация стоял ровно и смотрел на дедушку, внешне сохраняя спокойствие.       — И где ты шлялся? — раздался металлический голос старшего, словно гром среди ясного неба. Он наконец обернулся, пронзительно смотря в глаза внуку. — Малолетнее отродье… Посмел меня ослушаться… Ты должен был быть дома час назад!       — Прости, я просто… — слова застряли где-то в горле, не давая закончить фразу. Империя начал приближаться. Медленные шаги были отсчётом до начала кошмара. От напряжения пальцы выронили рюкзак. Зрачки сузились, смотря то на ремень, то на сверкающие гневом глаза.       —  Мне плевать на причину. После школы ты обязан идти домой, а не по помойкам шастать! — раздался хлопок. Россия вскрикнул, оседая на пол и держась за лицо, по которому приелся первый звонкий удар ремнём. Слёзы выступили на глаза, а по коже побежали мурашки. — Не смей мне тут кричать, тряпка!       Империалист схватил внука за волосы, потянул немного вверх, а потом со всей силы шмякнул его о стену. Ещё раз. Ещё. Ещё… Скула окропилась кровью вместе с губой. Фраза «запомнил, сучонок?» неприятно звенела в ушах, а голова трещала по швам. Федерация чувствовал, как горячие слёзы в вперемешку с кровью стекает по гортани прямо на воротник рубашки. Он поднял взгляд на лицо деда, пока нижняя губа задрожала, а зубы застучали от страха неизвестности и осознания своей беспомощности. Взгляд горел надеждой и просьбой перестать, закончить на этой ноте, пощадить. Ри лишь откинул внука на пол и наступил на его кисть, вдавливая в дерево каблуком туфель. Видимо, готовился, раз надел туфли. Россия задрожал, чувствуя, как кости пальцев трещат. На глаза навернулись слёзы. Он задёргался, зажимая рот рукой, дабы не закричать от боли, но Империя стукнул по ним со всей силы. Юноша не сдержал слёз. Его слабо затошнило, а перед глазами помутнело на пару секунд. Когда руку отпустили, он посмотрел на неё: пальцы сломались. Он поднял взгляд на дедушку, который смотрел на него сверху вниз.       —  Умоляю тебя… Прости меня, я-я больше так не…— ему вновь не дали договорить, пнув его солнечное сплетение. Дыхание перехватило, и он скрючился в комок, активно ловя губами воздух. Перед глазами пелена слёз — всё было размыто.       — Заткнись. Тебе слово не давали. Ещё раз ты посмеешь задержаться после школы, я сломаю тебе шею, маленькое отродье. Ты меня понял? — Россия активно закивал, жмурясь, пока по щекам потекли слёзы. Теперь он тяжело дышал, терпя жжение и тянущую боль от ударов. — Что с оценкой? Ты исправил её, бездарь?       — Н-нет. Учитель сказал, что нельзя. Прости меня, прости, прошу тебя, дедушка. Я люблю тебя, прости, — глотая слёзы, молил Россия, прижимая повреждённую руку к себе. Он чувствовал, как висит на грани своей сдержанности, как лопается этот пузырь его эмоций. Но последующий пинок в позвоночник заставил его отвлечься от своих раздумий и вскрикнуть. Казалось, позвонки хрустнули, как и пальцы, но лишь казалось.       — Двоечник! Ничего ты в этой жизни не добьёшься с такими оценками, бестолочь! — схватив внука за горло, Империя начал с каменным лицом сдавливать, впиваясь ногтями в его кожу. Дёргаясь в руки родственника, юноша молил его прекратить, пока ещё были остатки воздуха в лёгких, что очень быстро из них убегал. Перед глазами начинало темнеть, когда его треснули о стену, и русскому показалось, что на секунду, на один жалкий миг он увидел отца, с сочувствием и слезами смотрящего на него. Так захотелось крикнуть своему видению просьбу о помощи, о защите, но слова отказывались слетать с уст, оставаясь где-то в горле — Ты неуч, Российская Федерация. Я в тебе разочарован. Надеюсь, каждый синяк, оставленный мной, станет для тебя напоминанием об этом дне, как и остальные твои следы от моих ударов. Я крайне надеюсь, что такое жалкое существо, как ты, исправится и станет моей гордостью в один прекрасный день. — Росс рухнул на пол, глотая воздух, а потом раздался очередной хлопок.

***

      Тело изнывало от боли. Было больно даже вздохнуть, но Федерация нашёл силы принять сидячее положение, опираясь высеченной ремнем спиной о стену. Он пусто осмотрел свои ноги, руки, а потом его взгляд медленно пополз по полу, останавливаясь на зеркале, расположенном напротив него. Во время «воспитания» Ри успел раздеть его, и теперь он сидел в одном нижнем белье. Покрытое шрамами, серыми синяками, фиолетовыми цветами гематом и свежими красными от ударов полосами худое от частой голодовки тело предстало перед ним в очередной раз. А дед опять оставил его без ужина, запрещая выходить из комнаты. Конечно, он будет потом ворчать, почему же Россия не может нормально выполнить атлетическое упражнение, но его вряд-ли будет это волновать на тот момент. «Я и правда так жалок, » — подумал юноша, сжимая на голове волосы одной рукой. Беззвучный крик слетел с губ, а слёзы градом покатились по щекам. В памяти всплыли слова дедушки. Сердце сжалось до размера грецкого ореха. Он начал едва заметно качаться туда-сюда жмурясь. Горячие слёзы обжигали удары от пощёчины и мелкие царапинки на шее, по которой они стекали. Его заколотило в истерике, сдержать которую он был не в силах. Боль обволакивала его от макушки до кончиков пальцев. Он устал, безумно устал от всего этого: от учёбы, от деда, от такого «воспитания», от жизни, хотя жизнь — ещё громко сказано. Россия чувствовал, как он задыхается, но теперь его это не волновало. «Не хочу… Не хочу, не хочу, не хочу… Хочу прекратить, прекратить, прекратить. Я устал, я очень устал. Помогите…помогите, помогите… Спасите меня, умоляю вас,» — тихо шептал он, едва ли не выдирая волосы на голове. Глаза бегали по полу, а внутри всё раздирало от желания умереть здесь и сейчас. Он резко замолчал и успокоился, теперь уже пусто глядя на стол, на котором блеснул канцелярский нож.Юноша аккуратно подполз к нему и схватил дрожащей здоровой рукой. Желание избавиться от боли и опустошить голову от пугающих мыслей было выше его рассудка. Он не мог больше терпеть, но убить себя не хватало смелости. Острый конец коснулся кожи, а потом оставил багровую полосу. Было больно. Порез вздулся и защипал, но, тихо смеясь, Россия продолжал изрезать руку с поломанными пальцами. Она заныла, его внутренний Россия, поломанный и загнанный в угол маленький ребёнок, кричал ему перестать, но лезвие продолжало бегать по эпидермису, искажая его. Федерации было все равно на последствия: ему больно внутри, от этой боли невозможно дышать. Ему хотелось избавиться от этого — это был единственный способ сделать это. И он действовал. Красная жидкость медленно стекала по руке. Юноша холодно смотрел на неё, а канцелярский нож упал на пол. Его вновь затошнило. Голова гудела, а глаза слипались — устал. Он нашёл в комнате аптечку, аккуратно зафиксировал сломанные пальцы бинтом с помощью знаний по биологии, обработал порезы, а потом сел за уроки, как будто ничего не было. Не хотелось злить деда сильнее.