Мой хороший мальчик

      Яркие цвета наполняли листок, не оставляя ни единого белого просвета. Вот вырисовывается дерево с зелёными листиками, а вот и ярко-голубое небо с жёлтым улыбающимся солнцем, освещающее мир, который создавал на листочке маленький Россия. Вот усыпанная разноцветными цветочками полянка, на которой стоит домик. Наверняка там живёт добрый и улыбчивый папа Союз и ждёт своего сыночка с прогулки. А тот сейчас собирает землянику в лесу, находящийся далеко-далеко. Как же прекрасна детская фантазия: она богата и добра, не даёт ни единого намека на жестокость и ненависть. Она чиста, как белый лист, нежна, как лепестки ромашки, необъятна, как небосвод, и невинна, словно одинокое облачко на небо. Она способна на то, на что фантазии взрослого человека не хватит. Она широка, как Волга, и безгранична, как вселенная. Россия был тем ещё фантазером. Он всегда придумывал удивительные истории, рисовал интересные картинки, без сюжета которые не отдавались в руки папе.       Рисунок был готов. Мальчик самодовольно улыбнулся и кивнул, одобряя готовый результат, а потом взял листок и пошёл искать своего родителя, чтобы похвалиться своим очередным шедевром. Он выглянул из комнаты и начал осматриваться, прислушиваясь к шорохам. Ему хотелось вновь напугать папу, появиться неожиданно. Мальчик любил так делать и не из злых побуждений. Просто отец после каждого такого раза тихо смеялся и улыбался, трепал его по голове и тыкал в носик. Ему нравилось видеть улыбку на лице Союза, так что старался делать все, чтобы она появлялась чаще.       СССР стоял в зале, скрестив руки на груди, и смотрел в окно. Дома было прохладно, так что на нём вновь был колючий свитер. Россия, пользуясь случаем, вновь тихо подобрался к нему и обнял отца, морщась из-за неприятной ткани. Он прижался к родному человеку, чувствуя тепло его тела, и вдохнул любимый запах кофе, которым, казалось, пропитался Союз. Сердечко вновь томно забилось, обливаясь внутренним теплом       — Ох, Росси. — с улыбкой тихо пролепетал Сава, поглаживая сына по голове. Он опустил взгляд на его каштановую макушку, которую в следующий миг одарил поцелуем.       — Испугался, испугался, а ты снова испугался. — весело запричитал мальчик, немного подпрыгивая на месте.       — Ой, смотри, как хвалится. Молодец-молодец, — он тихо посмеялся. Детская радость таким мелочам всегда грела отцовское сердце. — Ой, а что это тут у тебя?       — Рисунок. Я сам нарисовал. Этот домик наш. Ты там сидишь и чай пьешь, а я в лесу гуляю. Вот он, — мальчик пальчиком показывал где что, озвучивая свой маленький сюжет к картинке, пока Союз, присев на корточки, с интересом слушал его и осматривал очередное творение его любимого сына. — Красиво? Тебе нравится?       — Очень красиво. Мне нравится. Только смотри, — отец начал объяснять и указывать на ошибки рисунка, рассказывая как можно их исправить и сделать рисунок ещё красивее и лучше. — А так ты умница. Твоя история такая интересная получилась. Тебе бы книги писать.       — Я понял. Теперь я смогу рисовать ещё лучше! — Росс самодовольно вскинул носик вверх, а потом вскинул ручки вверх. — А давай напишем книгу, где будут все-все мои истории?       — Обязательно напишем, солнышко, обязательно.       Федерация стоял перед мольбертом, опустив взгляд, и молча слушал недовольства своего деда. Он мельком поднял взгляд на свою картину и увидел мазки. Черные широкие мазки, портящие пейзаж в голубых тонах. На глазах выступили слезы обиды. На эту работу он потратил очень много времени и сил, а теперь она испорчена. Кулаки слабо сжались и затряслись. Раздражение большим шаром начало подниматься в самую грудь.       — Бездарь. Весь в отца своего, паршивец! Не умеешь, так не порть холсты, не трать краску и не бери кисть в руки! Я столько денег в это вкладываю, а тебе лишь бы испортить, — Ри кинул кисть, и она со стуком упала на пол, а потом хмуро посмотрел на внука. — Точно весь в того педераста.       — Не называй его так. Он не заслужил такого обращения к себе, — тихо проговорил Федерация. Он боялся говорить с дедушкой, боялся ему противоречить, но своего отца оскорблять не позволял даже под дулом пистолета. Этот человек был ему дорог, он подарил ему любовь, заботу и счастье. Этот человек был идеалом в его глазах. И он готов защищать его даже ценой своей жизни. Юноша осмелился поднять взгляд в глаза своего тирана, пока кулаки сжались сильнее. — Я не позволю тебе так называть его.       — Ах, так ты теперь мне ещё и указывать будешь что мне говорить про своего сына? Вырос что-ли? Или смелость появилась? Ну-ну, я усмерю твое геройство, маленький ты сучонок. Ты давно у меня наказан не был, да? Хорошо. — Империя схватил юношу за руку, сильно сжимая перелом, и потащил его в комнату под вскрик младшего. Россия не вырывался. Он понимал, что сделает лишь хуже себе. Ноги начали неметь из-за очередного давления на перелом, но сейчас не это волновало. Страх рос из-за осознания куда именно его ведут.       — Н-нет… Нет, прошу.— он начал отрицательно мотать головой, аккуратно кладя вторую руку на запястье деда. Юноша пристально смотрел на дверь кладовки, к которой они приближались. Он знал, что там — темнота, мрак, вгоняющий в ужас, в истерику, в панику. Федерация безумно боялся этого, не хотел находиться там.       — Вот как мы теперь заверещали, — старший грубо закинул в маленькую комнатку внука и укоризненно посмотрел на него. — Ты будешь сидеть тут, пока не научишься следить за своим языком.       Росс хотел было быстро выбежать из кладовой. Он был готов упасть Ри в ноги, обнимать их и едва-ли не целовать, лишь бы тот передумал, но не успел. Юноша врезался в закрывшуюся дверь и судорожно сглотнул, боясь пошевелиться. Темно… Везде темно… Нет ни единого источника света… Ужас накрыл его с головой. Юноша крупно задрожал, а на глаза вмиг навернулись слёзы, дыхание участилось. Он медленно и без резких движений забился в угол и прижал ноги к груди, утыкаясь в колени носом. Руками зажимая уши, РФ позволил себе тихо бесшумно заплакать, пока внутри бешено колотилось сердце и бушевала тревога. Его снова перенесло в детство, в том самый момент, когда фантазия не знает границ и ты не в силах её контролировать. Страх монстра в таинственном мраке вновь вернулся. Казалось, вон там, в углу, он вылезает из щели, впиваясь огромными и острыми когтями в стены маленькой комнатки. С каждой секундой его тело вырастает: оно склизкое и гладкое, покрытое язвами и волдырями. Он щёлкает своими жёлтыми острыми, как лезвие ножа, зубами, а его маленькие глазки так и ищут в темноте его, Россию, чтобы разорвать его тело и достать самое вкусное — горячую кровь и свежие здоровые органы. Юноша был уверен, он слышит его тяжелое хриплое дыхание и как слюни с его рта капают на пол, его глухие шаги по комнатке. Он зажал уши сильнее и начал буквально задыхаться. Время тут… точно будет идти мучительно долго. Главное не откинуться от разрыва сердца или подобного и не остаться заикой.

***

      В школе США заметил, как тихо себя вёл Россия. Он видел, как он слабо дрожал, как шугался любого шороха, зарываясь сильнее в учебники, словно стараясь спрятаться от всего, от всех, от мира в общем, стараясь убежать от жизни и зависнуть где-то в пространстве. Он чувствовал, как ему тяжело находиться в школе. Парень опустил взгляд, смотря на парту. Он вспомнил их встречу взглядами во время прогулки с Македонией. Тот взгляд, та обстановка в его комнате, кусочек которой можно было заметить… От всего веяло тоской и болью. Просто смотря в окно русского, американец тогда почувствовал ноющее чувство где-то в глубине своего сердца. Это задавало свои вопросы: почему? Из-за чего? Как долго? Взгляд вернулся к Триколору. Он был явно напуган чем-то или отходил от шока, понять точно нельзя было.       — Хееей, что палишь? — к нему подкатил Юг, кладя локоть на плечо другу. Он был явно чем-то доволен. США мельком глянул на него, а потом выдохнул, опуская взгляд на парту вновь. Он прикрыл глаза и выдохнул.       — Да так, ничего. Забей, — негромко произнёс Штаты, но внутри что-то колебалось. Он уже понял, что давлением и дерзкими советами от этого русского ничего не добьёшься, но и оставлять его в таком состоянии тоже было категорически нельзя. Надо что-то делать, но что? Что он может сделать, если Россия неприступен? Что он может сделать, если Россия, кажется, даже под дулом пистолета не станет говорить о своей жизни? Что он может сделать, если Россия сделал от него шаг назад после того маленького сближения? Что он может сделать, если Россия ему не доверяет и, кажется, боится его после того случая? Что? — Какой следующий урок? И где КНДР? Я думал, вы друг без друга, как без воздуха.       — Следующий урок у нааааас социология. Боже, самый скучный урок. Посплю наконец-то. А Кори, — Южный хитро прикрыл рот двумя пальцами и тихо хихикнул. — Он дома. Бедняжка, так вчера ударился копчиком, что ходить теперь не может. Весь вечер стонал от боли, хихи. Скучает поди. Надо будет купить ему тофу по пути назад.       — Социология… Значит, он пойдёт через левое крыло. Там народу поменьше будет и побыстрее к кабинету дойдёт. — сам себе кивнул США, не придавая особого значения словам друга.       Ждать звонка было невыносимо долго. Переживания и беспорядочные мысли кипели внутри, не давая сосредоточиться на заданиях теста. Хотя они были лишь блёклой точкой на фоне России, они были ничем. Аме думал… думал лишь о нём, а сердце было неспокойно. Нет, он обязан помочь ему сегодня. Он слишком долго тянул, слишком долго. Сегодня — день, на котором может всё закончиться или с которого всё начнётся. Всё зависит от самого американца. Пальцы стучали по парте, а брови слабо свелись к переносице. Всё в его руках: их отношения, доверие и расположение. Он не может потерять возможность в этот раз. Он должен достать Россию из бездны, из тягучей ямы, в которой он погрязает. Трель звонка. Все выходят из класса, и в этом месиве учеников Америка видит ускользающий образ, от которого так и веет болезненным отчаянием. Он шёл за ним, пробираясь сквозь толпу и не сводя взгляд с фигуры. Должен. Просто должен спасти его. Рука тянется к юноше, но поймать его не удаётся — слишком юркий, слишком изворотливый, слишком… неприступный и колючий, как ёжик, которого запугали и теперь он боится развернуться и показать свою мягкую натуру. Это ненормально. Само поведение России ненормально для 16-летнего подростка. Хотелось его окликнуть, остановить, чтобы он не уходил всё дальше от него, чтобы не потерять его. Почему этот русский юноша вызывает у него такие эмоции и желания? Почему такого же не вызывает Канада, Македония, почему такого не вызывали его бывшие? Что вообще происходит с ним после появления этого русского в их школе?       — Россия! Подожди, — окликнул наконец парень, когда они оказались в левом крыле, где было тихо, спокойно и ни единой души. Отличное место для душевных разговоров. — Россия, что с тобой сегодня? Ты неважно себя чувствуешь?       Россия замер и сжал здоровой рукой лямку рюкзака, нервно сглатывая. Нет… Нет-нет-нет, только не он, только не сейчас. Тело вновь мелко задрожало, словно он вновь получил не отличную оценку, а сердце застучало активнее. Он не был готов говорить с Америкой сейчас, только не в таком состоянии. Юноша уже хотел было продолжить свой путь, словно ничего не услышал. На его плечи мягко упали чужие ладони, аккуратно сжимая их. Россия замер, чувствуя приятное тепло, прикосновения, которых ему так не хватает. Но сейчас он нуждался в них больше всего, нуждался в поддержке, в человеке, который мог бы просто обнять и погладить по спине, как бы говоря, что всё будет хорошо и они справятся со всем дерьмом в жизни. Они стояли в тишине — никто не решался молвить и слово. Внутри русского была каша, каша неуверенности, которая потихоньку растворялась в жгучем желании просто почувствовать чьё-то тепло вместе со здравым смыслом и установками, заданными дедушкой. Росс сорвался. Он забил на всё, бросил в яму, оставляя размышления на потом, и просто обнял Штаты, крепко прижимаясь к нему. Ему хотелось избавиться от частичек страха, которые остались после вчерашнего наказания, раствориться в объятиях и просто расслабиться, отпустить все переживания, волнения и боль. На глаза выступили слёзы, а тело всё сильнее жалось к чужому телу. Так было приятно и одновременно горько осознавать, что таких моментов в его жизни после смерти отца не было и не будет никогда более. Внутри тянуло и ныло от такой несправедливости. Он же ничего плохого не сделал, чтобы жить в вечном напряжении, страхе и нелюбви, ненависти к себе и жизни. Почему он не может получить хотя бы маленькую крошку любви за его старания? Чужие руки аккуратно обвили его талию и прижали к себе, словно согревая русскую ледышку. От этого Россия заплакал сильнее. Ему ответили взаимностью… Это было так приятно, что юноша просто не мог больше контролировать эмоции и отпустил себя.       — С-спасибо, Америка…